Эпизод Шестой Театр теней. Глава 4

Исход

Скрежет отпирающегося замка разорвал тишину в квартире Наволоцких. Приоткрылась дверь, впуская в мрачный коридор свет от желтоватой лампы, болтавшейся на лестничной клетке. В щель прошмыгнул хозяин, небрежно стащил с плеч промокшее пальто и швырнул его на пол. Притворил дверь — впрочем, не слишком заботясь, что его присутствие могут обнаружить. Выскочил из ботинок и прошёл в темноту, стараясь не глядеть в настенное зеркало, приколоченное в прихожей. Григорий подумал, что именно сейчас перекошенное лицо покажется ему омерзительным и каким-либо образом расстроит намечавшееся мероприятие.
Мысли путались, собрать их воедино не представлялось возможным: события минувшего вечера окончательно смели ту монолитную стабильность, за которую Наволоцкий цеплялся, — лишь отточенные движения, заученные выражения и незримая цель продолжали мельтешить где-то впереди. Правда, касательно той самой цели Григорий был неуверен: то был лишь изорванный фантом, народившийся в сознании без каких-либо размышлений. Казалось, стоит напрячь воспалённый рассудок — и эта цель тотчас рассеется, словно наваждение, выхваченное глазом бродящего в темноте обывателя.
Зачем он заявился в эту квартиру, наполненную отголосками трагедии и нестерпимой болью, — не знал; но всё ещё теплилась надежда, что это лишь часть пути, необходимая жертва, которую стоит принести, дабы увидеть тот самый исход… Да, исход. Кажется, теперь он преобразился до такой степени, что от прежнего облика не осталось и следа. Нынче он стал чем-то тягучим, омерзительным, болтающимся перед лицом настойчивого искателя с презрительной усмешкой. Может, к тому и шло с самого начала; а может, этот виток — лишь последствие, принять которое было невозможно. Впрочем, Григорий больше не мог ничего утверждать, ибо в череде нескончаемых размышлений, окрашенных кровавыми пятнами, он уже толком ничего не различал — всё обратилось в непроницаемую пелену той клокочущей метели, что затянула Лаценну, пытаясь удушить безбожников, давно отринувших праведное слово и лишь ожидавших конца буйства стихии.
«Должно быть, это всё пустое, — подумал Григорий, ступая по паркету. — Давешнее видение рассеялось, словно тот песок (или что я на самом деле видел!), окруживший труп подонка Елизарова. Подумать только — какая глупость! Уцепился за болезненное наваждение, прямо как дитя! И за сновидения уцепился, да ещё выискивал в них какую-то мнимую суть! Старик, что притаился средь свесившихся ивовых ветвей, а ещё какой-то квартет… Господи! Какая же глупость! Да разве возможно, чтобы человек разумный, да ещё, должно быть, почитающий себя светским, лёжа в постели, вдруг пришёл к истине, что была сокрыта от него всё время? Не та ли это людская наивность, что испокон веков толкала слабых духом на кровавые преступления — и, как следствие, на полное саморазрушение? Да вот же она, эта наивность! Ещё об углах каких-то размышлял… Да где они, эти углы? Всё ложь! С самого начала — одна сплошная ложь!»
Не зажигая света, он прошёл в кухню, выковырял из навесной полки припасённую бутылку вина и, размахивая ею будто трофеем, побрёл в гостиную, где, наконец, включил настольную лампу. Она задребезжала и мигнула несколько раз, словно протестуя против ночных посиделок. Григорий поставил бутылку на стол, а сам двинулся к окну.
Снаружи всё ещё бушевала пурга, не желая униматься, — и казалось, ненависти её не было предела. Она всей своей мощью обрушилась на крепость человеческой надменности, ту самую, что облицована неразумным желанием взобраться на вершину мира и оттуда погрозить кулаком самому Создателю. Но что же стало с теми, кому не досталось места в этой постановке всеразрушающего самодовольства? Их базарная суета, пошлые браки и грошовые сделки, которые они почитали за незыблемый миропорядок, — всё это было сметено дыханием разгневанной стихии, и ночной город обратился в архаическое кладбище, где души, тлея, заперлись в каменных гробах, не желая видеть того, что творилось снаружи.
Здания, выстроившиеся вдоль проспекта, казалось, были мертвы — их окна, лишённые света, походили на впадины пустых глазниц, давно утративших способность всматриваться во тьму; казалось даже, что это вовсе не дома, а торчащие скелеты исполинских существ, навеки застывшие в мрачном величии. А вокруг — лишь неприкаянный вой, наполнявший пространство; в нём уже невозможно было различить: то ли ветер так беснуется в подворотнях, то ли сама метель вопит от нестерпимой злобы.
Григорий сдвинул тугую щеколду и распахнул раму — в гостиную ворвался ледяной порыв, принеся с собой целую россыпь колючего снега, который тут же начал таять на тёплом полу. Подставив разгорячённое лицо леденящей струе, наш герой прикрыл глаза и вздохнул.
«Всё это никчёмное… К чему рваться, когда вокруг пустота? Ведь мне же всё очевидно, и причём давно! Дождусь своей ненаглядной, да только зачем? Всё повторится по старому, уже тысячу раз пережёванному сценарию! И вновь увижу такое, чего и видеть уже не хочется… Кажется, человек ищущий так устроен: всё бродит, рыщет глазами, пусть и понимая, что всё кончено! А вера-то… Живёт! Пыхтит и всё подталкивает к мнимым свершениям! Ведь не поверил же давеча, когда к сиротам на коленках пополз, и всё надежды в душе таил!»
Григорий отошёл от окна и приблизился к столу; взяв бутылку, он с усилием отвинтил крышку и сделал внушительный глоток. Спиртное полилось по глотке жгучей струёй, обжигая нутро и оставляя горьковатое послевкусие. Поставив бутылку обратно, он опустился в кресло, небрежно закинув ногу на ногу; и лишь когда в гостиной воцарилась тишина, из глубины квартиры донеслось едва уловимое шебуршание.
«Виктория», — проскользнуло в мыслях, и Наволоцкий скривился в усмешке. Кажется, кульминация никчёмной постановки грозила ворваться в замершую гостиную, дабы расставить всё по своим местам; и не то чтобы он был готов к этому прямо сейчас, но выбора уже не оставалось. Такова уж неизменная канва: завязка, развитие, кульминация… Никуда не деться, ибо оттягивать неизбежное — несусветная глупость! Ведь человек никогда не бывает готов к резким поворотам, к неминуемым требованиям, к оглушительному краху — он будет тянуть, убеждая себя, что времени ещё в избытке, что можно собраться с духом позже, заявить о своих правах завтра… Но правда в том, что готов не будешь никогда; всегда останутся прогалины — мнимое пространство для манёвра, для изворота… Как тогда, над мрачными водами Яксы, — требовалось встать и заявить всё разом: быстро и без недомолвок.
«Сейчас или никогда», — напомнил внутренний голос, возвращая к действительности. Впрочем, Григорий и без этого незримого оратора понимал: иного пути просто не существовало — лишь этот, единственный, ведущий к какому бы то ни было исходу, будь он хорошим или плохим…
Сложив руки на коленях, Григорий молча выжидал. И словно в ответ на его готовность — в коридоре скрипнула половица, а вслед за этим послышались быстрые шаги. На пороге возникла Виктория: её медовые волосы были растрёпаны, а в широко распахнутых глазах застыло непонимание. Казалось, она отчаянно пыталась подобрать слова, но не понимала, как начать диалог. Григорий поглядел на супругу — взгляд был тяжёл и холоден; он вздёрнул верхнюю губу, будто силясь подавить внезапную волну отвращения, и потянулся к бутылке. Отпил не спеша; снова посмотрел на жену — уже с вызовом, будто ожидая, что первое слово должно исходить непременно от неё.
— Где ты был? — поинтересовалась Виктория, и в этом вопросе угадывалось огромное усилие, будто она сдерживалась, лишь бы не раздражить супруга. — И… где мой телефон?
Григорий деловито окинул гостиную взглядом и, поправив галстук с видом полного безразличия к происходящему, тихо проговорил:
— А мне отчего объясняться следует? Разве я в какие обязанности входил… прости, конечно, — он вспыхнул, — перед взбалмошными девками! Был и был! Со старым другом встречался!
Наволоцкий скривил лицо ехидной ухмылкой. Больше ничего сообщать и не требовалось: Виктория ахнула, в ужасе прикрыла рот ладонью и попятилась назад. Григорий же, видя эту реакцию, сперва захихикал, но затем впился пальцами в собственные волосы, будто этим жестом мог удержать нарождавшуюся истерику.
— Посмотрите на никчёмное создание, — сквозь смех выдавил он, — что печалью пропитано! А ведь и слов не нужно! Всё понятно даже самым неразумным безбожникам! Послушай, ты, — Наволоцкий внезапно перестал потешаться. — Молчание моё, конечно же, ценила, да только суть совсем не в молчании, а в способности громко заявлять! В том и есть моё право! Кончилось время безропотного согласия, время никчёмного принятия! А то с претензиями она зашла, будто супруг мигом бросится да начнёт оправдываться! Не бросится! Да и супруга здесь больше нет! Слышишь меня, Виктория? Его здесь больше нет, ровно как и никчёмного труса Дмитрия Елизарова, что безвозвратно сгинул в пелене свирепой метели!
Виктория поглядывала на мужа и не решалась ни на действия, ни на слова: казалось, она боялась даже пошевелиться, ошарашенная пониманием, что одно необдуманное движение может ей слишком дорого стоить.
Наволоцкий медленно поднялся. Его губы были плотно сжаты, будто тонкая грань лезвия; а правый глаз — тот, белёсый и мёртвый, — вперился в содрогавшуюся супругу. Тут же Григорий схватил бутылку и, не отводя взгляда, начал хлебать из неё — вытягивать большими глотками вино, будто нарочно выливая себе на грудь: тёмные потоки растекались по и без того замызганной кровью рубашке, создавая причудливые разводы. Напившись, он с глухим стуком поставил бутылку на стол — словно ставя точку в этом никчёмном поединке.
— Пусть будет соглашение — слова уже ни к чему, — заявил он, заведя руки за спину. — Конечно, можно, по старой памяти, сесть и языками почесать, дабы продлить эту жалкую пародию на диалог; только всё уже бессмысленно. Знаешь, в чём истинная плата за предательство? За мерзкую ложь? Горячая кровь, что хлещет из разорванных артерий! И лишь дурак станет тешить себя мыслью, будто расплаты не последует… Нет, всенепременно последует! Как настигла она глупую Романовскую, что прыгала вокруг меня, декламируя свои никчёмные россказни… И что же? Истлела — ровно жар-птица, что в жажде к новой жизни прожжёт собственное нутро! О, родная! Не стоит так округлять глазёнки — тебе, как женщине, обладающей неким жизненным опытом, должно быть ясно: стечение обстоятельств — не случайность, а самая настоящая закономерность! Этот… как его там… любовничек с козлиной бородкой… Левин! Вот обратись к нему — и поведай в красках, как ты мужа к врачам гнала, ибо, видите ли, умом он, муж этот, повредился!
Григорий медленно склонил голову.
— Так и прими же мысль, что Романовская чуть было не отправилась к Господу с твоею посильной помощью, — он презрительно усмехнулся, небрежно пригладил волосы набок, и этот жест казался неестественно спокойным на фоне произнесённых слов. — Впрочем, не одна лишь несчастная Александра глядела тогда в глаза смерти, далеко не одна… Ведь были и другие, что так же протягивали свои ручонки навстречу объятиям госпожи из вечного лета!
Он взглянул исподлобья на притихшую супругу — и оскалился. Ненависть, казалось, клокотала в нём с такой неистовой силой, что само пространство начинало колыхаться. Здесь было всё разом: и трусливое молчание одной стороны, и откровенное требование — другой; будоражащий страх и холодное посягательство на душу, которая в своих порывах попросту не углядела, как захлопнулась ловушка. Кажется, Наволоцкий больше и не пытался сдерживать нутро — он размеренно вываливал наружу всё накопившееся: слова, пропитанные злобой до самого основания; действия, подгоняемые жаждой мнимой справедливости. Его больше не пугала ни нависавшая ответственность, ни тем более исход рассыпавшегося семейного счастья. Даже воспоминание о Машеньке, тихо спящей где-то в глубине тёмной квартиры, казалось, начисто выветрилось — быстро, неумолимо, будто стирая остатки памяти о том, что его крохотная дочурка когда-либо существовала.
— Припомни-ка, что я заявлял, — Григорий сделал шаг вперёд, отчего Виктория вздрогнула и негромко застонала. — В твоих глазах… в этих бирюзовых глазах — одна сплошная пустота! Слепцы пусть восхищаются мнимой красотой, но я-то понимаю: передо мною не моя Виктория, которой когда-то я смел подарить собственную душу… Передо мною… Фантом! Гнусный фантом, который смеет вещать такие идеи… Да за них… стыдно должно быть! — Он со всего размаха пнул ногой деревянный стул, и тот с грохотом полетел на пол. Наволоцкая взвизгнула и вжалась в стену, будто пытаясь раствориться в штукатурке. — Взгляни на себя! Да Богу-то, поди, противно на такое творение смотреть! Пародия! Как если бы жалкий рисовальщик, возомнивший себя Творцом, накалякал эскиз и решил — имеет право! Что может встать с ним наравне! Да это же… это попросту смешно! «Встать наравне»? Да помилуйте! Ведь это и есть первая ложь, от которой всё и пошло! Изначальный грех! Этот рисовальщик… да он просто спятил от своей наглости! Вот и всё!
Не сводя глаз с обезумевшего супруга, Виктория медленно скользила вдоль стены, с каждым шагом углубляясь в ловушку, подготовленную для неё заранее. Всё происходило оттого, что страх окончательно овладел ею; именно страх привёл в западню, прямо в лапы к злобному существу, явившемуся из глухой тишины провозглашать свои надуманные истины. Преодолев угол гостиной, Наволоцкая оказалась загнана за лакированную громаду стола.
— Прекрати вопить, — Виктория ткнула пальцем в сторону двери, — а то Маша услышит…
— Маша услышит?! — лицо Наволоцкого перекосилось от возмущения. — Да как ты… смеешь… невинным ребёнком своё сгнившее нутро прикрывать! Подумать только — безгрешной душой! Да ты ещё… волей Вседержителя оправдайся! Давай, как в давешние времена: «На всё воля господня, и мы здесь лишь марионетки!» Марионетки! Как прекрасно квакерством прикрыть развратную душонку! А дашь волю — и про благодетеля забудешь, и про совесть, ибо то — для остальных! А хитрая Корнилова — не из простых! Ей общепринятые истины — не указ! Она — ровно лисица! Рыжая тварь: приластится, погреется, покрасуется — и тут же на мясцо кидается! И неважно, будь то эгоистичный выродок, бредящий о «предназначении», или же отпрыск… хвалёного деятеля… несуществующих наук! Главное — чтобы жирно было! Чтобы кусок отгрызть посочнее! Вот и теперь смотришь… смотришь на меня с ненавистью! С презрением! А ведь я… я ведь не от злобы кричу… Я от полного бессилия! В нём — и заключена вся моя судьба! Ну и что! Пусть! Может, я и впрямь обезумел, облик человеческий потерял… Но в помыслах — чист! Не скрывал ничего, не вилял хвостом перед мерзавцами! И в этом — моя гордость! Но вот и нелепость: тот, кто далёк от хвалёных норм — человеком остался! В большей мере, нежели все эти благодетели, вместе взятые!
Григорий рванулся к столу и пальцами впился в массивную крышку. Виктория же, коротко взвизгнув, бросилась к окну: она вглядывалась в ночную пустоту, будто выискивая в этом непроглядном саване хотя бы одну живую душу — и, не найдя, медленно обернулась к мужу. Кричать, казалось, было бессмысленно.
— Ты не посмеешь втаптывать мои чувства в грязь, — процедил Григорий; он смотрел на супругу так, словно намеревался убить её одним этим ледяным взглядом. — Вот та божественная воля, коей ты прикрывалась всё это время; но она не даёт тебе права опустошить человека, открывшего перед тобой душу! Не даёт! Хотя… Чёрт с ней, с волей. То мой грех, что в эту смердящую яму полез…
Он бессильно махнул рукой, и губы его растянулись в невесёлой усмешке.
— А ведь помнится, с Александром мы как-то засиделись; подшофе, само собой… Я ему… о тебе… Как же я ему о тебе рассказывал! В таких красках, мол, безгрешная душа, непорочная, да ещё и со своими идеями! А он… он на мои заявления выдал, что если так, значит, сама судьба… Судьба! А я-то… только скривился: куда уж мне, несуразному, к такому светлому созданию… А ведь хотел! Хотел руку из того мрака, куда меня вышвырнули, протянуть… Вот тогда-то мне и захотелось большего…
Он замолчал и бессильно качнул головой.
— Из проклятой пустоты… — прошептал он. — Выхода не было! Никакого! И на лбу… будто клеймо горело! Незримое клеймо, которое кричало всем: «Смотрите, мерзавец! Мерзавец идёт!» И только… одна Виктория Корнилова… казалась чистой. Почти святой! Только она могла разорвать эту… гнилую обыденность! Толкнуть к другим мыслям! Единственный луч в смрадной действительности, непоколебимый столп, на котором и держалась вся истина, которую я так жаждал увидеть! Да, наивно! Фатально! Но что мне было до того, как это выглядело со стороны, когда во мне… внутри… всё затрепыхалось, заставило подняться с колен! И пусть я несусветный дурак — но это и был мой исход! Чёртов исход, от которого теперь… совершенно никакого проку!
Григорий сжал кулаки — его рука рванулась было вниз, чтобы обрушиться на столешницу, но в последний миг замерла, повинуясь внезапной мысли: этот удар будет воспринят не иначе как проявление слабости перед лицемерной супругой. Последнее, чего он хотел теперь, — демонстрировать этой никчёмной изменнице собственное бессилие. Нет, он ни за что не дрогнет! В этой комнате больше не осталось и тени того любезного, уступчивого Григория Наволоцкого, что готов был выслушивать пространные речи о добродетели. Теперь всё зашло слишком далеко, чтобы броситься в объятия беспроглядной лжи и отвратительного лицемерия. С ненавистью он посмотрел на бывшую возлюбленную.
— И вот это — всё, что останется после меня, — прошипел он. — Единственный возможный исход, что родился за кулисами, покуда на сцене гремела пошлая постановка человеческой низости! Никчёмный актёришка, возомнивший себя целым храмом! Эти стены, увешанные безвкусной мазнёй нынешних символистов и выцветшими страницами никчёмнейшей прозы! Сплошная безвкусица! И пусть обвиняют меня в калибанских замашках, — мне всё это безразлично; ибо пускай я Калибан, но Калибан, познавший свою природу и принявший её — со всеми порывами и суждениями!
Виктория с отчаянным воплем толкнула тяжёлый стол. Григорий едва успел вцепиться в крышку, отступил на шаг, но удержал; стол, скрипнув, замер на месте, не сумев сбить с ног хозяина; недопитая бутылка свалилась на паркет. Вино хлынуло из горлышка, мгновенно собрав вокруг себя растущую кроваво-красную лужу. Время было проиграно: супруга рванула с места и выбежала прочь из гостиной, растворившись в тёмной пасти коридора. Григорий, всё ещё сжимая край стола, лишь злобно ухмыльнулся, а затем медленно перевёл взгляд на зияющий проход — туда, где ещё секунду назад мелькал знакомый силуэт.
— Тебе всё равно некуда бежать!
Из коридора послышались возня и торопливое шуршание ткани. «Плащ схватила», — догадался Наволоцкий, направляясь на шум. В следующее мгновение из спальни вырвался быстрый топот маленьких ножек, и в проёме возникла Маша в своей голубой пижамке: девочка стояла и спросонья потирала кулачками глаза. Виктория, метнув на мужа сердитый взгляд, рванулась к дочери и, схватив её за руку, потащила к входной двери.
— Маша, мы уходим, сейчас же, — задыхаясь, причитала она, увлекая за собой дочь, которая, спотыкаясь, едва успевала перебирать маленькими босыми ножками.
— Мама… — плаксиво протянула девочка, пытаясь высвободить руку, — я хочу спать…
Нервно забрякали ключи — затем послышался скрежет: Виктория ковырялась в скважине, но замок, проржавевший от времени, не собирался поддаваться. Давешнее её же напутствие — «обязательно почини» — так и осталось болтаться где-то в планах на гипотетическое будущее, которое теперь начисто отрезалось этой железной преградой. Григорий, наблюдая за её вознёй, сложил руки на груди и облокотился о дверной косяк — поза бесстрастного зрителя, для которого разворачивается весьма скучный спектакль.
Тогда Виктория, в приступе полного бессилия, закричала и, отшвырнув звенящую связку, принялась долбиться в дверь: тупой, частый стук, в котором была и мольба, и ярость, и надежда хоть кого-то привлечь.
— Помогите! — вопила она, припав лбом к дермантину. — Пожалуйста, помогите!
Маша зарыдала; её маленькая рука выскользнула из материнской ладони, и девочка, не разбирая пути, бросилась прочь, вглубь коридора, громко завывая от испуга. Виктория инстинктивно обернулась на звук, пытаясь в полутьме выхватить взглядом мелькающую пижамку, — но в тот же миг была грубо схвачена за волосы подоспевшим супругом. Он вцепился в медовую прядь и, с усилием потянув на себя, оттащил девушку от двери. Наволоцкая завопила что было сил и вцепилась ногтями в его руку.
— Никуда ты отсюда не выйдешь, — просипел Григорий сквозь стиснутые зубы и, дёрнув жену за волосы ещё раз, потащил в сторону гостиной. Виктория брыкалась, верещала, выкрикивала самые непристойные слова, какие только могло подсказать отчаяние, — но всё было тщетно: супруг держал её с силой, которую не могла преодолеть её хаотичная ярость.
— Помогите! — не унималась Наволоцкая, захлёбываясь криком. Одной рукой она ухватилась за комод, пытаясь остановить дальнейшую расправу. В ответ Григорий свободной рукой, со всего размаха, отвесил супруге звонкую пощёчину. Виктория мгновенно притихла, и её пальцы разжались.
— Ты получаешь ровно то, что заслужила твоя никчёмная душонка! — прорычал он, наклоняясь к её побледневшему лицу. — Ты — подлая… беспринципная девка, возомнившая о себе невесть что!
Он грубо затолкал Викторию обратно в гостиную — толчок был настолько резким, что она, потеряв равновесие, не удержалась на ногах и рухнула на пол. Сам же истязатель прошёл вглубь, мерно вышагивая по паркету; руки его были спрятаны в карманах, а взгляд устремлён в распахнутое окно. Казалось, он намеренно тянул время, и оттого дальнейшее развитие событий становилось неясным. Из спальни доносились заглушённые детские всхлипывания.
— Да… что уж. Говорить-то теперь о чём? Всё уже сказано и пережёвано в этой самой голове, — Наволоцкий с силой ткнул указательным пальцем себе в висок. — Вот и ты глядишь… и, наверно, думаешь, что я тебя ненавижу? Как же! Ищи в моих глазах хоть толику этой ненависти: не сыщешь! Там — пустота. Я смотрю на твоё, вдруг ставшее совсем чужим, лицо, на эти бирюзовые глазоньки… и не чувствую ровным счётом ничего. Нет в моей душе ни злобы, ни любви… даже омерзения не осталось. Оттого, кажется, и мысль одна пришла… Да ведь так оно и должно быть! В этом прогнившем мире… там уже и нет никакой правды… Все только и норовят друг дружку перехитрить, использовать… а после — с лёгкостью предать. Да посмотри же ты вокруг! Ведь как тогда получается, что самый близкий, родной человек — и тот вмиг оборачивается враждебным существом, в котором ничего путного… мало того что не осталось, но изначально и быть не могло…
Виктория скорчила недовольную гримасу и поднялась на ноги. Теперь она, казалось, уже ничего не боялась и всем своим видом демонстрировала супругу отвращение.
Молчание длилось минуту. Наконец вязкую тишину разрезал ровный, холодный голос.
— Всё допытываешься? Ну и ладно! Я тебе сейчас всё выложу — как есть! Ты посмел явиться сюда, и ребёнку… ребёнку! — её голос сорвался на крик, — вздумал своё мерзкое нутро демонстрировать?! Так и слушай теперь! — Она впилась в него взглядом, в котором не было ничего, кроме ледяной ненависти. — Я тебя никогда не любила. Никогда! Ни тогда, когда ты норовил догнать меня в присутствии всех этих безмолвных болванчиков — твоих так называемых знакомцев, — и вывалить мне в душу все скопившиеся нелепицы! Ни потом, когда ползал на коленях, вымаливая слово, прикосновение! И кого ты во мне узрел, скажи? Мамашу? Именно! Господи, как это жалко и смешно! Да какая ещё любовь, о которой ты бесконечно заявляешь? Сам подумай, о чём здесь может идти речь, когда ты даже и не мужчина… нет! Ты — мальчишка! Слабовольный, жалкий, напичканный фанатизмом! Ты ведь никогда и не любил меня как человека — ты видел во мне лишь сумасбродную идею! И что же, я должна нестись за тобой и в огонь, и в воду, и — упаси Бог — в омут твоих безумных затей? А то он меня разговорами со своими дружками попрекать вздумал! Что он, видите ли, чуть ли не святошей мнить меня надумал! Идеал! А на деле что? Ты за мной бегал не как человек, озарённый светлым чувством, а как надзиратель! Да! И, видно, всё боялся, что твой «светлый образ», твоя главная драгоценность, сбежит! Вот она правда, которой ты так жаждал! Да ещё свою ненависть на Дмитрия обратил, будто он по злому умыслу твою игрушку отобрать задумал! Так знай: ненавидеть тебе нужно меня! Это я отвернулась! Почему? Да потому что ты — безумец! Ослабевший умом безумец, который увяз в своих сумасшедших идеях! Это ты вломился в мою жизнь! Как тень, шнырял по пятам! Тащил в эту пучину! А теперь… Взгляни на себя! Весь перемазан в крови… и ещё смеешь меня в чём-то упрекать?!
Виктория со злостью топнула ногой — будто этим жестом пыталась поставить точку в изрядно затянувшемся разговоре. Отбросив со лба прядь медовых волос, она продолжила:
— И что же ты теперь сделаешь? Бросишься на меня? Будешь биться головой о стенку, дабы я сжалилась над твоей жалкой душонкой? Ну и приступай! Я только ещё раз удостоверюсь в правильности выбора, ибо то будет доказательством твоей неспособности принять правду!
Григорий смерил её взглядом, презрительно хмыкнул и принялся мерно вышагивать по гостиной. Казалось, отвечать он и не думал — то ли оттого, что не находил слов, то ли просто не считал нужным. Всё это время Виктория пристально следила за каждым его движением, опасаясь, что он выкинет какую-нибудь пакость. Неожиданно Наволоцкий замер.
— Ну, конечно, — голос его звучал сдержанно, — для тебя это — пустяки. Сущая безделица! А я-то всё помышлял, что в тебе совесть хоть на миг встрепенётся… Да что там! Какая уж совесть! Здесь лишь назойливый муж, что смеет задавать вопросы… Обманула доверие — и так горда собой, что, того и гляди, орден потребует! Что же… Сказано было воодушевлённо, но оказалось пустым: слова, жесты… Думаешь, я поверю? Как бы не так! В отрицании и рождается истина: как ни вертись, а правда проступит сквозь ложь! И думаешь, раз заявила о моих… недостатках, то сразу возвысилась и обрела некий статус? Нет уж! Твоё нутро — у всех на виду; твои стремления давно известны; цена твоя — определена. И ты смеешь стоять передо мной — мужем и отцом твоей дочери — и нагло лгать! — Мёртвый глаз в правой орбите застыл, чёрный зрачок сжался в едва заметную точку. — Твоя душа для него непроницаема, будто её и нет вовсе. Ни вспышек света, ни извилистых троп, что рождаются в пылающих сердцах. Одна монолитная пустота!
Каждый его мускул был напряжён для этого мучительного выпада — не обличить и не потребовать, а лишь вогнать лезвие в напускное спокойствие Виктории. Но та, казалось, совершенно осмелела: стояла и смотрела на мужа тем надменным взглядом, от которого у Григория внутри всё сжималось. Её молчание было красноречивее всех его колких слов.
Наволоцкая сделала шаг вперёд и тихо, словно оглашая приговор, произнесла:
— Мы уйдём. А ты… хотя бы раз в жизни поступи правильно.
На последних словах её голос дрогнул — и фраза, которая должна была обезоружить супруга, вышла жалкой и неубедительной. Григорий бросил на жену короткий взгляд и тут же отвернулся, не в силах смотреть на милое лицо, в котором когда-то видел смысл всей своей жизни.
Едва держась на ногах, Виктория прошла через гостиную и скрылась в полумраке коридора. Из спальни донеслись торопливые шаги, а затем — детский плач. Григорий всё это время стоял неподвижно, так и не найдя в себе сил броситься и попытаться остановить побег.
«Сбежать, — размышлял Григорий. — Надо бежать… Дело уже и не в любви… Какая любовь! Она умерла… истлела… Ведь я… я-то! Зачем явился сюда, где моё лицо ненавистно? Каюсь: вообразил, что Виктория и есть четвёртый угол! Грех на душу принял, помыслив такое… Подумать только! Впрочем, всё это уже не важно. Бежать… Ведь на моих руках — кровь! Ещё посмел к супруге явиться, мол, погляди на мужа своего, что убийцей заделался! Какое же проклятие на мою голову! Непостижимое уму проклятие!»
В голове проносились обрывки воспоминаний: омерзительный кровавый букет, явившийся на их уютную кухоньку; беспрестанные звонки от неугомонной Анны, в своих желаниях забывшей о всяких приличиях; нескончаемая снежная буря, обрушившаяся на Лаценну словно кара за грехи. Затем из памяти восстала Елоховская площадь: мерцающий фонарь, незнакомец на скамейке в тот час, когда порядочный горожанин и за порог не выйдет… Секунда — и на заснеженной плитке уже лежит окровавленный труп. Он больше не шевелится под порывами ледяного ветра, только пустые глаза, затянутые белёсой плёнкой, смотрят в стену чёрных деревьев. Лужа под головой, рассекая снег, наполняется бурлящей волной кармина, которая растёт, вытягивается в столб — и рождает омерзительное видение: девушка, сложившая руки на груди, плавится, точно свеча, растекается воском по совершенной пустоте. Следом вспышка кровавого марева — и девушки уже нет. Лишь громадные каменные силуэты тянут руки к небесам, умоляя Создателя простить никчёмному человечеству его страшные преступления.
Григорий встряхнул головой. Призраки свершившихся грехов… Доколе он будет стоять посреди пустой гостиной, жалея себя? Разве не он помышлял о грядущем и принимал знаки от всемогущего покровителя, который, посылая видения, направлял на истинный путь? А этот никчёмный человечишка просто опустил руки, смиренно приняв всю несправедливость и грязь действительности…
Скорчившись от внезапного приступа ярости, Григорий бросил взгляд в коридор: там слышалась возня — судя по всему, Виктория наспех рассовывала в сумки то, что попадалось под руку. Ещё несколько минут — и всё кончится. Навсегда.
В тот миг он осознал, что должен остановить стремительную развязку, хотя не было ни сил, ни желания: всё было истрачено в дурной перепалке с Викторией, в которой и обнажилась суть последних месяцев их несносной жизни. Эта мысль стала откровением, распахнувшим дверь в прежде сокрытое пространство — и оттуда хлынул поток ледяного воздуха, несущий тошнотворный смрад. Последняя страница никчёмного трактата, финальный фокстрот, извилистая линия, завершающая замысловатый рисунок…
И Наволоцкий, подхваченный этим потоком, бросился в дверной проём.