Нательный крестик

Нательный крестик
(Из цикла «Пьяные разговоры»)

Лето кончалось с внутренним знанием дела, какое бывает только у старых актёров на последней роли.За окном пивной начало сереть  уже в седьмом часу. Свет потерял июльскую щедрость, сделался жидким, нерешительным — просачивался сквозь немытые стёкла желтоватой сывороткой, и в нём лица посетителей казались выцветшими. Воздух за стеклом поменял запах: ушла сладкая гнильца перегретого асфальта, пришёл прелый лист и мокрый камень. Тени удлинились, и в тот самый момент, когда официантка зажгла лампу над стойкой (раньше, чем вчера), ты вдруг понимал: всё. Будет рано темнеть, рано хотеть не пива, а чего-то покрепче, и чтобы стены держали тепло. И это ощущение  опускалось на плечи, как тяжёлый плед с чужого плеча.

— А рыжики у вас есть? — спросил Кирюха официантку.

Она была огненно-рыжая. Казалось — горит голова.

— Не держим, — буркнула та и повела плечом. Обиженно, со значением.

Ей показалось — прикалываются. А мы не прикалывались. Просто захотелось рыжиков. Такое бывает: после третьей кружки просыпается тоска по солёным грибам, по детству, по чему-то, чему названия нет.

Она ушла. Юбка на ней была короткая — жила своей жизнью. Летала чуть выше сетчатых чулок. Чулки обтягивали ноги пухленькие, но ладные. Кирюха проводил её взглядом, покрутил в пальцах сигарету и вдруг спросил:

— Ты замечал, какое значение женщины придают белью?

— Ну?

— Вот скажи: какие трусы надевает мужик?

— Какие?

— Те, что сверху в ящике. Или что жена погладила. Или старые — с дыркой, но удобные. Ему функционал нужен: чтоб не тёрлось. А женщина? Перед выходом она не исподнее надевает. Она сценарий надевает. Она уже мысленно представляет, как этот самый собеседник или случайный попутчик будет это хозяйство… ну, зубами, допустим. Это не трусы. Это кружевной флаг.

Кружка у него в руке ходила ходуном.

— Кружево, — вещал он вдохновенно, — это как решётка на окне. Вроде украшение, и сразу ясно: заходи, но там сокровище, охраняется. А если чёрное с красным, с подвязками — это чертёж. Каждая стрелочка — направление главного удара.

В такие минуты Кирюха становился похож на пророка. Глаза выпучивает, горит в них что-то. Ещё чуть-чуть — и он сформулирует, в чём смысл бытия. Который, как всегда, запрятан за женскими панталонами.

— А крестик? — сказал он вдруг другим тоном. — Ты вдумайся. Женщина вешает распятого Христа аккурат в декольте. На линию огня. С одной стороны, Он, бедный, смущается — висеть между двух сфер и не знать, куда глаза девать. А мужик как раз туда и смотрит. Конфуз. С другой — сигнал: «Я под защитой». Или: «Подходи, но готовься под венец». Нотариальная печать на голой груди. Золотой Иисус — страховой полис от безответственной любви.

Я заулыбался. Логика была железная. Такая, какая бывает только между третьей и четвёртой, когда мозг уже плохо прилегает к черепу.

За окном звякнул трамвай. Разгоряченная компания ругалась из-за какой-то ерунды. Жизнь катилась дальше, не подозревая, что в этом кабаке только что разгадали одну из главных женских тайн.

Я обернулся размять затёкшую шею — и обомлел.

В пивную вошла Кирюхина Катерина. Не одна. С высоким бородатым мужчиной в очках. Они сели в углу под искусственной пальмой в кадке. Катерина, смеясь, поправила волосы, открыла шею. В ложбинке сверкнул золотой крестик. Тот самый, который Кирюха купил ей в древние времена, когда они ещё ходили в кино и ели мороженое в стеклянных вазочках.

Кирюха тоже увидел. Лицо у него сделалось другое. В глазах плескалась та злая решимость, с какой идут выбивать долги. Он допил пиво одним глотком, поставил кружку и сказал голосом, от которого у меня похолодело в животе:

— Я сейчас.

Встал. Подошёл к угловому столику. Навис — плечистый, страшный — и вдруг гаркнул так, что с люстры посыпалась пыль:

— Ы-ы-ы-ых!

Катерина вздрогнула. Мужчина вжался в стул, руки под стол. Официантка застыла с подносом.

Катерина открыла рот, но Кирюха, не слушая, нагнулся, взял двумя пальцами её крестик, повертел перед глазами и дёрнул.

Цепочка брызнула. Звенья рассыпались по скатерти, засверкали в лужицах пива, как чешуя. Кирюха зажал крестик в кулаке, коротко поклонился и пошёл к выходу, ни разу не обернувшись.

Дверь хлопнула. Звякнуло стекло. В пивнушке сделалось тихо, как в операционной. Слышно было только, как Катерина, всхлипывая, ползает пальцами по скатерти — собирает звенья.

Тут в зал впорхнула женщина в зелёном платье. С ярко накрашенными губами — такими, что напоминали свежий шрам. Огляделась, всплеснула руками и бросилась к тому столику.

Из их стрекотания я выловил всё. Это была подруга Катерины. Они договорились встретиться вдвоём, по-женски пошептаться. Но та пришла с мужем — с тем самым, бородатеньким. И надо же случиться: они явились все вместе, но подруга, едва войдя, умчалась в дамскую комнату. А Катерина осталась с её мужиком. Сели за столик, ждут. И тут выскакивает Кирюха. В состоянии философского экстаза он оценил обстановку по-своему.

Потом Катерина подняла глаза и увидела меня. Я развёл руками: мол, я тут не при делах, я просто пиво пил.

Но пришлось подойти.

Очкарик смотрел на меня с выражением человека, который только что избежал участи получить в табло.
— Понимаете, очки очень дорогие — почти трагически произнес он — со сложными стеклами. А если бы он мне их разбил...

— Он приревновал, — объяснил я. — Значит, любит.

Катерина подняла глаза — красные, заплаканные:

— Любит? И сколько же этот павиан вылакал?

— Даже обожает, — уточнил я. — На грани безумия.

— Обойдётся ему эта любовь, — предположила подруга. — Завтра в копеечку влетит. Придётся этому Отелло новую цепочку покупать. И серьги в придачу. Золотые.

— Не только, — ответила Катерина, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Он у меня две недели будет квартиру пылесосить.

— И помойное ведро выносить, — зачем-то добавил я, потому что вспомнил: в моей семье это святая мужская обязанность, не обсуждается.

Катерина не возражала. Посмотрела на меня внимательно, как будто хотела что-то спросить, но не спросила.

Я расплатился — за себя и за Кирюху, потому что он ушёл не рассчитавшись. Вышел. Моросил дождь,  не сверху вниз, а как-то сбоку, одновременно с нескольких сторон.

Дома меня ждала Наташка. Сидела перед телевизором в старой майке, из под которой выглядывал нательный крестик на тонкой цепочке. На экране кого-то убивали под приятную музыку.

Я подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в шею.

— Ты чего? — спросила она, не оборачиваясь. Только плечом повела.

— Проверяю, нет ли на тебе казённых печатей.

Она фыркнула. Помолчала. Потом сказала:

— Дурак ты, Шурик. Печати — в паспорте. А тут просто я. Иди лучше чайник поставь.

Я поплелся на кухню. За окном лето кончилось. И от этого не то чтобы было грустно, а как-то правильно.