Эпизод Седьмой Истинная Сущность. Глава 1

Как будто здесь мы впервые

По пустому коридору, потонувшему в тени, тяжело ступали четыре фигуры. Глухое эхо их шагов отдавалось от бетонных стен, словно отсчитывая последние минуты перед неминуемой расправой.
Впереди, зевая во весь рот и не скрывая раздражения, вышагивал дежурный по изолятору. Цепь наручников позвякивала в его руке, и он то и дело дёргал её, принуждая заключённого идти ровнее. Григорий покорно шёл, опустив голову. Его сгорбленная фигура демонстрировала бессильное смирение перед теми, кто теперь сжимал его судьбу, — готовность к любому приказу, ибо сопротивление казалось ему бессмысленным.
Слева, почти вровень с Григорием, плёлся Бусаров. Руки он воткнул в карманы, взгляд блуждал по стенам, по грязному бетону — будто старался избегать заключённого. Казалось, Бусаров вовсе не замечает происходящего, погружённый в свои мрачные размышления. Он молчаливо шагал, не порывался ни задавать мучивших его вопросов, ни пытаться что-то изменить, — просто натянул на лицо маску безмолвного свидетеля, безропотно принимающего любой каприз судьбы, ибо права выбора ему никто не предоставил.
Замыкала процессию Юлия Халла, держась позади всех, словно непреклонный надзиратель, не доверяющий таким растяпам столь важного дела. Глаза её впились в спины идущих впереди: она словно ждала, что кто-то выкинет пакость и расстроит намечавшееся мероприятие. Одну руку она держала на набедренном креплении с пистолетом — в этой позе угадывалась готовность в любую секунду выхватить оружие и застрелить любого, кто осмелится проявить неповиновение.
И вдруг Григорий резко пошатнулся, остановился — ноги подкосились, и дежурный, задумавшись о чём-то своём, налетел на него сзади, чуть не сбив с ног.
— Да чтоб тебя! — выдохнул тот, дёрнул за цепь наручников, но Григорий не двигался. Пробормотав под нос ругательство, толкнул в спину — и в тот же миг заключённого свела судорога, он резко согнулся, и дежурный едва успел отшатнуться, когда рвотная масса плеснула на бетон.
Он растерянно замер, затем обернулся к Халле с немым вопросом. Бусаров тоже остановился — в его глазах застыла мольба, перемешанная с пониманием: демонстрация силы здесь бессмысленна, нужно просто подождать. Лицо Халлы перекосилось от злобы.
— Чего встали? Проявите настойчивость и делайте, что велено!
— Так не могу, уважаемая, — дежурный кивнул на согнутую фигуру. — Кажется, он в нездоровье. Не потащу же я его за шиворот, в самом-то деле…
— Надо будет — и потащишь! — Халла ухватилась за рукоять пистолета. Тот пожал плечами, наклонился к Григорию и процедил вполголоса:
— Извольте идти. А то видите, у этой... нет сегодня настроения...
Наволоцкий попытался выпрямиться, но ноги совсем ослабли — он начал оседать, и дежурный, чертыхнувшись, подхватил его под руку; Григорий повис на нём.
Когда Халла приблизилась, Наволоцкий с трудом поднял на неё глаза — в них уже не было ни страха, ни мольбы, только готовность выслушать.
— Ты меня не обманешь, — процедила она. — Я всё насквозь вижу — и твоё гнилое нутро, и твои замашки! А ну поднимайся! И прекрати таращить на меня этот мёртвый глаз, от которого внутри... истинное отвращение!
Григорий едва заметно кивнул и прикрыл глаза, будто стараясь не раздражать полуночную гостью, а та, сверкнув глазами, развернулась к надзирателю:
— Ну чего встал? Иди уже!
Тот пожал плечами и, придерживая заключённого, двинулся дальше, однако не успели они пройти и трёх метров, как колени Григория подогнулись вновь — он удержался лишь благодаря дежурному; голова свесилась, волосы упали на лоб; он тяжело дышал.
— От этой... напускной злобы дело не поправится, — медленно поднял голову; лицо было мертвецки бледным, но глаза смотрели ясно — насколько позволяло измождённое тело. — Пусть я и хотел бы опустить руки... сдаться перед такой властной женщиной… или кто вы там на самом деле... Я бы не нашёл теперь сил, чтобы... идти на эшафот. Просто небольшая подготовка в угоду предчувствию… — на губах мелькнула усмешка, — и вот уже ничего не поправить...
Он замолк, и в тишине повисло его заявление — неясное для надзирателя, но заставившее Бусарова тревожно переступать с ноги на ногу.
Халла ещё несколько секунд сверлила Григория непонимающим взглядом, но внезапно лицо её перекосила животная ярость — казалось, вот-вот вцепится ему в глотку голыми руками, не заботясь ни о свидетелях, ни о последствиях. Однако первый порыв угас: рука скользнула к бедру, и через секунду в ней уже поблескивал пистолет. Бусаров рванулся с места, словно речь шла о его собственной жизни, и оказался между оружием и заключённым раньше, чем Халла успела спустить курок.
— Юлия Владимировна! Прекратите! Он смотрит! — зашипел он, кивая на замершего дежурного. — Дурак же я, что согласился на вашу авантюру! Теперь он всё начальству перескажет!
Халла дёрнулась, пытаясь обойти его, но Бусаров, растопырив руки, заслонил Наволоцкого. В его вытаращенных глазах, в том, как он мелко трясся, читалась самая настоящая трусость — страх за собственную репутацию, за будущее, в котором он будет запачкан кровью и уже, вероятно, не сможет отмыться.
— Ну так и закончим здесь! — закричала Халла, не заботясь о том, что её могут услышать. — К чёрту условности!
Она попыталась оттолкнуть Бусарова, но тот не двинулся.
— Неужели ты не понимаешь, глупый мальчишка? — выкрикнула она. — Неужели не можешь увидеть? Он что-то сотворил! И теперь тянет время! Выдирает жалкие секунды, чтобы отсрочить последний шаг! Он пытается нас обмануть! Растоптать! — перевела дыхание, зубы оскалились. — Ты… ты ничего не понимаешь! Уйди!
Но Бусаров не отходил. Он стоял, дрожал перед наставленным оружием, но что-то — что он, кажется, и сам не мог осознать — не давало ему отступить: остатки гордости или банальный страх перед последствиями.
Григорий, наблюдавший эту перепалку, уже почти не различал слов — голова кружилась так сильно, что коридор поплыл, стены слились с полом, к горлу подкатывала новая волна тошноты; казалось, ещё минута — и он вывернет наружу всё, что оставалось внутри. Он судорожно вцепился в руку дежурного, ища опору — пальцы свело, ноги обмякли, но сознание ещё держалось, хотя голоса расплывались, обращаясь в невнятный гул.
Наволоцкий почувствовал, как тело перестаёт слушаться. Реальность начала расслаиваться. Коридор, стены, лица — всё растеклось, будто кто-то вылил на ещё не просохшую картину растворитель: краски потекли, смешиваясь в бесформенную мазню.
Голоса тонули в рассыпающемся сознании, доносясь издалека — будто сквозь толщу воды, в которую погружался рассудок. Слова превращались в смутную вибрацию; умирающее тело всё ещё ощущало её, но разум уже не мог отыскать смысла.
— …да что с ним? — донёсся отдалённый голос, принадлежавший, кажется, дежурному. Впрочем, Григорий уже не был уверен.
— Отойдите! Да отойдите же!
Последнее, что он успел различить, — чей-то резкий вскрик, но даже этот звук быстро растаял, потонув в расползающейся пустоте.
Григорий ощутил, как земля уходит из-под ног — медленно, будто мир превратился в тягучую субстанцию. Он рванулся, пытаясь удержать равновесие, и вторая рука сама собой потянулась к дежурному, но пальцы сжали лишь воздух.
Он падал. Мелькнули стены, лампы, едва освещавшие коридор, и показалось, что вот сейчас он приземлится на плитку, в затылке разольётся волна тупой боли. Но там не оказалось плитки: Григорий рухнул на водную гладь — плотную и очень холодную, — и в тот же миг вся обстановка потонула вместе с ним. Больше не было видно ни тюремных стен, ни фигур, нависших над ним; даже отчаянных криков уже было не слышно.
Вода хлынула в уши, в нос, сдавила голову. Дышать стало нечем — она заливалась в глотку, наполняя лёгкие обжигающим холодом. Наволоцкий попытался откашляться, но тело не слушалось, продолжая тонуть, погружаясь всё ниже на дно, куда не доставал ни свет, ни звук, ни память о том, что наверху, остался мир, который он когда-то смел считать своим домом.
И наступила кромешная тьма. Совершенная пустота. Григорий не чувствовал ни рук, ни ног, ни холода, что ещё минуту назад так неистово сжимал его грудь. Была только тьма да остатки тела, по инерции всё ещё хранившего крупицы памяти.
Но вдруг что-то дрогнуло. Сквозь пустоту начал пробиваться звук. Сначала — неясный шум, прорезавшийся сквозь чёрную пелену безвременья. Григорий вслушивался, хотя не понимал, остался ли у него слух, — глаза отказали, и остальные чувства предавали его одно за другим. Слова распадались на обрывки, сути в которых уже не было.
— Григорий…
Он не столько слышал этот голос, сколько ощущал, как тот рождается в сознании. Узнаваемый, родной… Казалось, даже если последние воспоминания истощатся, этот голос всё равно вернёт его к прошлому... Его имя прозвучало так, как могла сказать только она.
— Всё должно быть иначе.
Это был голос Виктории. Лица он не видел, да и, признаться, если бы постарался, то не смог бы представить, но узнал её голос — такой близкий, напитанный той нежностью, которую Григорий уже давно не ощущал, но ещё мог вспомнить.
Тело свела судорога — будто вырывая из пустоты остатки того, что когда-то Наволоцкий считал своим телом. По кончикам пальцев пробежало покалывание, приводя в движение омертвевшие мышцы, а затем, расползаясь, устремилось в мозг, прорезая его раскалёнными иглами. Голову зажгло, но взгляд всё ещё не различал ничего в темноте.
Григорий потянулся, будто желая нащупать нечто знакомое, от прикосновения к которому вспыхнуло бы хоть хилое, но узнаваемое воспоминание. Может, какой-нибудь предмет, клочок одежды Виктории, которая, должно быть, всё существовала где-то за гранью провала, за ледяным беспамятством. Её голос… Он не исчез! Всё ещё дрожал в пустоте, и Григорий явно его слышал…
Пальцы скользили во мраке и наконец схватили нечто осязаемое. Григорий вцепился мёртвой хваткой — ибо бездна под ним уже разверзлась, готовая поглотить остатки сознания. Предмет был совершенно ничтожным, но в этом царстве тьмы он стал единственным, что ещё имело вес.
Он попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми. Где-то рядом начал расползаться свет: сначала едва заметный, такой слабый, что его можно было принять за обман рассудка. Но он становился различим, с каждой секундой пробиваясь сквозь черноту всё больше. Этот свет не был отсветом лампы или пламенем — он просачивался в сознание подобно эфемерным сумеркам, когда мир застывает в часе между тьмой и светом, беспрестанно мучая ещё дремлющее сознание.
Очертания складывались медленно. Григорий, всё ещё не понимая, где он, продолжал сжимать найденное в темноте, боясь разжать пальцы хотя бы на мгновение.
Простыня. Наволоцкий распахнул глаза, будто пробудившись от мучительного ночного кошмара, и с недоумением уставился на серый клочок, зажатый меж пальцев, не представляя, что с ним делать дальше. Какое-то время лежал не шевелясь, пытаясь собрать разбредавшиеся мысли, но затем, повинуясь неясному чувству, резко вскочил с кровати.
Хижина. Та самая мрачная горная хижина встречала заблудшего сына всё той же убогой обстановкой, но стоило приглядеться — и становилось ясно: здесь всё переменилось, хоть по воспоминаниям ещё угадывались прежние черты.
Вокруг царил разгром. С потолка мерно капала вода — будто крыша совсем прохудилась, не выдержав бесконечного ливня. Тяжёлый запах сырости повис в воздухе, смешиваясь с гнилым деревом и чем-то кислым. Вверху отходила наклеенная бумага, готовая совсем оторваться от собственной тяжести.
На стенах, куда не доставал мутный свет, засели уродливые тени — то были чудовищные силуэты, первородные демоны, затаившиеся в полумраке комнаты, и лишь эти безобразные отражения могли обозначить их присутствие. Казалось, тени жили своей жизнью: шевелились, перетекали, сгущались, когда Григорий отводил взгляд, и замирали, стоило посмотреть на них в упор.
Наволоцкий стоял посреди спальни, не зная, что делать. Голову мучили беспокойные мысли, одна цеплялась за другую, но ни одна не складывалась во что-то связное.
Жутко было наблюдать знакомую, но преобразившуюся обстановку. Григорий вспомнил, как в то утро, которое теперь казалось отголоском чужой жизни, он подумал, что эта аскетичная хижина пришла в упадок. А ведь всё так и было! Массивная кровать, занимавшая собой чуть ли не половину комнаты, осталась единственным предметом, сохранившим форму. Остальное — дубовый шкаф, резной стул — было поломано и свалено грудой обломков. Зеркало было разбито: вместо гладкой поверхности зияла чёрная пустота; осколки рассыпались по полу, слабо поблёскивая в призрачном свете, сочившемся из-за занавесок.
Григорий сделал шаг к тёмному проёму и тут же ощутил, что ботинок погрузился в лужу; бросил взгляд под ноги — мутная вода, в которой плавали клочки бумаги. Порешив про себя, что ему теперь совершенно нет дела до этой разрухи, он поспешно нырнул в проход.
В тот миг Григорий подумал, что это место, которое он счёл своим сознанием, теперь казалось совершенно чужим. Он оглядывал запустение, проступавшее сквозь вязкую тень, и не мог ничего припомнить — словно перед ним было мрачное отражение чего-то знакомого, но до жути далёкого. Словно кто-то жестоко посмеялся над крупицами прошлого, что ещё теплились в рассудке.
Приглядевшись, Наволоцкий различил в конце коридора проём — там было чуть светлее, хотя источника света не было видно: просто сероватое свечение, разлитое в воздухе. Он припомнил, что в тот раз там была кухня, но уже не понимал, зачем сюда пришёл — и просто зашагал к этому бледному проёму, потому что идти больше было некуда.
Света там и правда не было — лишь слабое свечение из-за занавесок, и в этом полумраке вся обстановка казалась необычайно таинственной. В нос ударил тяжёлый запах — смесь прокисшей еды, сырости и чего-то едва уловимого, давно въевшегося в стены.
В углу высился тарахтящий холодильник с распахнутой дверью; с верхней полки что-то стекало, образуя на полу мутную лужу. Рядом, на проржавевшей плите, громоздились кастрюли в чёрных разводах, а над ними роились мухи.
Но его больше поразил не беспорядок. За столом, заваленным немытыми тарелками, ложками, смятыми бумагами, покачиваясь на стуле, устроился человек. Одну ногу он подогнул под себя, другую вытянул; на нём была чёрная рубашка, которую он даже не удосужился заправить в брюки, — ворот расстёгнут на одну пуговицу. Поверх накинуто серое пальто, сзади болтались спущенные подтяжки. Казалось, он только что зашёл с улицы, не раздеваясь, или собирался куда-то отправиться по чрезвычайно важным делам.
Лицо его было сосредоточенным; карие глаза в полумраке казались почти чёрными. Длинные волосы слегка вились — сзади собранные в неопрятный пучок, но пряди выбивались и спадали на лоб, придавая облику нечто одержимое. В руках он сжимал несколько листов и, что-то бормоча, нервно водил карандашом по верхнему.
Незнакомец нахмурился и, не отрывая карандаша от бумаги, перевёл взгляд на вошедшего — в этом взгляде читалось непонимание, смешанное с удивлением. Он склонил голову набок, будто не веря собственным глазам.
Так они и смотрели друг на друга: незнакомец — сощурившись, Григорий — с нарастающей тревогой. Он не надеялся встретить кого-то в этом месте, а теперь перед ним сидел живой человек и писал, словно был у себя дома. Собравшись с духом, Наволоцкий спросил:
— Ты ещё кто такой?
— Я? — протянул тот и принялся озираться, словно сомневаясь, что обращаются к нему. Убедившись, что в кухне они одни, перевёл взгляд обратно на Григория и небрежно кивнул на листы. — Я вот… писательством занимаюсь. От скуки больше. От каких-то, может, неуёмных желаний. Правда, я к разным проходимцам ближе, что свои стишки за песни выдают, но это так, к слову только…
Григорий продолжал смотреть, не скрывая непонимания; где-то на дне сознания всколыхнулось что-то почти забытое: вспомнился многострадальный трактат, никчёмные зарисовки, переиначенная правда, сокрытая за выдуманными сюжетами… Ему вдруг показалось, что этот странный человек, хоть и не сказал ничего напрямую, всё намекал, словно знал намного больше, чем стремился выдать. Григорий молчал, не решаясь подойти, и выжидал — но тот ничего больше не говорил и только вглядывался из полумрака с той же непонятной, почти шутовской серьёзностью.
Он откинул в сторону рукопись, словно утратив к ней всякий интерес. Лицо его разрезала загадочная ухмылка, сообщавшая, что в этой голове, доселе занятой творческими изысканиями да подыскиванием подходящей рифмы, обозначилась некая догадка.
— А, впрочем, к такой-то матери все эти никчёмные наброски! — вскричал он и досадливо махнул рукой. — Всё от праздности! Есть ли дело — кто писатель, поэт или ещё какой бездельник! Смысла нет! В пропасть пусть летит, ко всем чертям! Ох, не до этого теперь… Не до этого… Подойди!
Он вскочил со стула так резко, что тот едва не опрокинулся; сдвинул брови, провёл в воздухе рукой, очерчивая незримый силуэт, но тут же безнадёжно отмахнулся.
— А, неважно. Всё бессмысленно...
Григорий наблюдал за этими кривляниями, пытаясь угадать, что незнакомец выкинет ещё, но тот ничего не объяснял — его отрывистая речь порождала одни вопросы. Наконец Григорий решился заговорить.
— Честно признаться, я мало понимаю и не нахожу, что ответить…
— Ничего отвечать не надо! — отрезал тот и махнул рукой. — И знать, поди, тоже не желаешь… Знание — оно для всезнающих, для мудрецов там всяких, или для тех, кто мысли пространные двигает! А ты… Да хочешь, погляди на мою писанину! — он кивнул на разбросанные листы. — Мне скрывать нечего! Только путного там не ищи — одна витиеватость да бездарное переиначивание. Участь у меня такая, творческая, никуда не денешься…
Он вдруг застыл, будто что-то вспомнил, и заговорил с какой-то напускной претензией:
— А я ведь… я ждал! Ну не верил, что так кончится. В самом, считай, зародыше! Ведь когда всё заканчивается, мы думаем: жизнь на том и кончена. Да куда уж! Сколько людей поверило, что это только начало? Мало! Мы же ценить не умеем. Отрицаем бездумно, дескать, вместо одной другие сыщутся. А мы привязаны-то как — к вещам, к людям, к событиям…
Он расхаживал по кухне, потирая лоб, словно силясь поймать ускользающую мысль.
— Не хотим признавать, понимаешь? Жизнь или реальность — кому как обзывать — просто череда: лица, события. А нам мнится: раз мы столько наворочали, раз выбор сделали — так оно с нами и останется, навеки. Да ничего подобного! Может, и останется, а может — и нет! Всё оттого, что там, наверху, задумано… Богом, судьбой, или ещё кем-то. — Он вдруг запнулся. — Впрочем, откуда мне знать? Я здесь такой же гость, как и ты. Может, и вовсе ничего не знаю...
Он остановился и махнул рукой:
— Пустословие всё это. Языком-то мы горазды молоть!
Григорий пытался удержать нить этого безумного монолога, но она ускользала, рассыпаясь на осколки бессвязных фраз; он решил и вовсе ничего не говорить. Собеседник метался по кухне, вскидывая руки, заглядывал в углы, ворошил исписанные листы, но, кажется, так и не нашёл того, что искал.
Несмотря на простоватость, с которой незнакомец обратился к нему, все эти вскидывания рук, деланный смех — что;то не давало покоя. Будто за этим поведением скрывалось нечто чужеродное, может, даже злое, но ни одна деталь не выдавала подвоха, а тревога росла, пульсируя в висках.
— Всё, всё не то! — незнакомец наткнулся на табурет и бесцеремонно отпихнул его ногой. — Что там было — смысла нет. И не было вовсе! А время-то… Оно теперь совсем иное сообщает!
Незнакомец поправил ворот рубахи и принялся шарить по карманам, бормоча:
— Ключ теперь должен появиться… Обязательно должен, иначе зачем всё было нужно? К тому и шло… Проклятье… Здесь нет, да и в брюках только крошки какие-то… Хотя, с чего бы ему здесь быть? Он, наверное, там, как и в прошлый раз. Точно, там. С чего бы ему при мне оказаться? Дурак, надо было сразу…
Григорий уже перестал понимать, что имеет в виду этот странный человек, — его слова будто наскакивали друг на друга, совершенно теряя всякий смысл. Он помялся в нерешительности и выдавил из себя, впрочем, не особо ожидая вразумительного ответа:
— Да что ты там всё бормочешь... Какой ещё ключ?
— Какой ключ, какой ключ, — передразнил незнакомец и, словно приняв в голове некую мысль, повернулся к Григорию, уперев руки в бока. — Так, послушай, как тебя там... Запамятовал. Да оно и не важно, хоть бы и заявляли обратное. Пойдёшь со мной, а по пути я тебе кое-чего расскажу, коли не терпится вопросы задать. Ну давай, давай, времени почти не осталось на эти... прелюдии.
И, не сказав больше ни слова, он бесшумно скользнул в коридор, где густая тень тотчас поглотила его фигуру.
Не желая терять того из виду, Григорий шагнул в темноту, нагоняя незнакомца. Они пересекли прихожую, и у входной двери, нависающей из стены чёрной тенью, его взгляд зацепился за окно, скрытое занавеской. По спине пробежал холодок — именно за этим окном, в ночном кошмаре, он разглядел мрачную фигуру, ломившуюся в хижину... Наволоцкий встряхнул головой, но обрывки воспоминания всё кружили в сознании, возвращая к той пустоте под капюшоном, что неотрывно глядела через мутное стекло.
Незнакомец же, будто позабыв о спутнике, прошёл дальше — но не в спальню, а нырнул в едва заметный поворот, где стены сужались в тесный проход. В полумраке виднелись наваленные коробки — разбухшие от сырости, покрытые чёрной плесенью, с торчащим тряпьём, расколотой посудой, ржавыми инструментами. Ковёр, казалось, давно врос в доски; при каждом шаге он хлюпал, выпуская из-под ног мутную жижу.
Наволоцкий всё порывался спросить, куда же они идут, но, видя суетливые движения спутника и слыша едва различимое бормотание, решил смолчать. Темнота сгущалась, и пришлось держаться за влажную стену. Ботинки то и дело на что-то натыкались; Григорий мысленно молил незримые силы лишь об одном — не споткнуться, не растянуться на этом полу. Вдруг послышалась сдавленная брань и глухой удар — будто ногой толкнули дверь.
Там и в самом деле оказалась дверь — из неструганых, почерневших досок. Когда незнакомец пнул её, она открылась с протяжным скрипом, будто грозилась и вовсе отвалиться от старости. Из проёма потянуло затхлостью, и внутрь проник призрачный свет.
Григорий протиснулся в щель и оказался на тесной бетонной площадке. Стены здесь подступали так близко, что почти давили на плечи. Вниз уходила лестница: ступени растрескались, от некоторых откололись куски, обнажив ржавую арматуру; кое-где зияли провалы, и в них поблёскивала чёрная вода.
Незнакомец, не оборачиваясь, махнул рукой и начал спускаться. Под его ногами захрустели обломки бетона.
Наволоцкий замер. Казалось, разумнее было бы вернуться в хижину, которая хотя и пребывала в упадке, но всё ещё представлялась оплотом уцелевшего сознания. Он думал, что стоит наступить на эту разрушенную лестницу — и она рухнет под ногами, утянув за собой в черноту. Незнакомец же почти скрылся — остались лишь глухие шаги да слабый свет настенных ламп.
Пересилив себя, Григорий перешагнул через край. Разбитые ступени норовили уйти из-под ног — мелкие осколки хрустели под подошвой, и приходилось хвататься за стену, дабы не полететь вниз. Секунды растягивались, ступени всё не кончались, и казалось, спуску нет конца: впереди только бесконечная пустота, пронизанная сыростью.
Григорий поднял глаза и разглядел впереди фигуру: незнакомец спускался медленно, но уверенно, будто знал каждую выбоину, и находил опору там, где наш герой то и дело спотыкался. На половине пути он бросил взгляд через плечо — будто проверяя, что спутник не сбежал — и тут же отвернулся.
— Теперь стоит принять одну мысль, которую ты, ввиду своей этой… «формы», до сих пор не осмыслил, — заявил он. — Мне-то что распинаться? Мы ведь не на заседании клубной молодёжи и не обсуждаем записочки какого-нибудь условного Кудашова, пытаясь угадать, что он там в виду имел… Ты таблеток наглотался — я видел, как ты их в пасть засовывал, да и сам помнишь. Чего уж тут придумывать? Без долгих вступлений обойдёмся, ибо здесь одни осведомлённые. А те, кто не знает, — либо делают вид, что в их жизни всё прекрасно, либо давно померли. Истина, однако! Да... А это место, чтобы ты понимал, — помойка, каких поискать. «Место, где оказываются дважды…» — тоже мне... Чепуха и пустословие. Йесод давно сгнил, а всё, что осталось, не описать словами — хоть языком ветвей, хоть ещё чем… Пустое всё. Ты, возможно, надеялся здесь что-то разузнать... но открою тайну: а ничего здесь и нет! Ещё хуже дыры, из которой ты забрался. Там хоть понимание присутствует, где ложь, где относительная правда, и люди эти, чёрт бы их побрал, со своею нравственностью… Всё хотят залезть на вершину и оттуда пощупать скрытую истину, будто бы от их действия что-то изменится…
Они спустились на нижнюю площадку — и тут же по щиколотку оказались в ледяной воде. Внизу сильно разило гнилью и плесенью; запах пробирался в самое нутро, желая если не отравить прибывших, то хотя бы заставить убраться подальше. Григорий поморщился, зажал нос, но вонь просачивалась даже сквозь пальцы, въедалась в глаза и язык.
Перед ними выросла массивная железная дверь — вмурованная в бетон, огромная, тяжёлая, вся в ржавчине, проевшей металл у нижнего края. Ручку обматывала цепь в несколько грубых оборотов, петля на петле; на ней болтался большой амбарный замок с язычком, заросшим зелёной окисью. Спутник остановился, оглядел преграду, потом размахнулся и со всей силы ударил ногой. Дверь глухо звякнула, но даже не приоткрылась — только цепь натянулась.
— Непоколебима, как слово Господне, — съязвил он, повернувшись к стене.
Там виднелся небольшой шкафчик — потрёпанный временем, с облупившейся краской. Незнакомец открыл дверцу; Григорий заглянул через его плечо. На крючках, в два ряда, висели ключи — от крошечных, позолоченных, до огромных, покрытых зелёной патиной. На некоторых болтались бирки с почти стёртыми надписями, другие были голы, и их бородки смотрели вниз, точно высохшие птичьи лапы. Человек скользнул по ним взглядом и вдруг задорно рассмеялся — с почти безумной радостью, будто давнее желание наконец исполнилось.
— Ага! — вскричал он и запустил руку внутрь, сдёргивая с крючка длинный ключ, от времени и ржавчины утративший цвет, но сохранивший форму — архаичную, с хитрым изгибом бородки. — Нашёлся! Смотри, вот же он! Висит, как ни в чём не бывало! Снова висит!
Григорий с недоумением уставился на находку. Ключ был старый и, казалось, при малейшем усилии мог переломиться.
— Ну и что с того? — пожал Наволоцкий плечами. — Какая-то архаика. Если это то, что ты искал, и о чём теперь так восторженно заявляешь — пожалуйста. Только я пришёл сюда не затем, чтобы в хламе ковыряться да грязь собирать...
Незнакомец посмотрел на ключ, потом перевёл взгляд на Григория, будто пытаясь понять, как можно быть настолько слепым, чтобы не видеть такой простой истины. Затем натянул самодовольную ухмылку, как-то очень уж странно оскалив зубы, и, пожав плечами, принялся возиться с замком.
— Если ты истины не понимаешь, это не делает её никчёмной, — проговорил он, не оборачиваясь. — А вы только голову себе занимаете бесполезными поисками эфемерного смысла, пытаетесь выискать в откровенной лжи крупицы того, что привыкли называть любовью. Я-то всё знаю. И дальше тебя вижу. Но ты не сокрушайся о своём незнании, ибо там, за этой железякой, ты, может, кое-что отыщешь. А может, и нет. Кто знает.
Наконец, справившись с тугим замком, незнакомец сорвал его, стянул цепи, надавил плечом — и дверь с протяжным скрежетом поддалась. Отворив ровно настолько, чтобы пролезть, он шагнул внутрь и скрылся в темноте. Григорий протиснулся следом и оказался в длинном коридоре, где слабые лампы едва разгоняли мрак.
Коридор был неожиданно широким. Кафельная плитка на стенах обветшала: покрылась трещинами, местами отваливалась кусками, обнажая крошащуюся кладку. Из швов сочилась вода, оставляя рыжие подтёки, и собиралась на полу в небольшие лужицы.
Они шли молча. Спутник не глядел по сторонам — только вперёд, и Григорий снова поймал себя на мысли, что тот уже знает дорогу. Их шаги эхом отдавались от стен, возвращаясь назад искажёнными — будто кто-то невидимый крался следом, — Наволоцкий то и дело оглядывался, но позади была лишь тьма.
— Впрочем, — вдруг нарушил молчание незнакомец, — вся эта видимость вокруг — по большей части иллюзия. И не то чтобы я сам это выдумал. И до меня находились ваятели слова, но мне теперь лень об этом распространяться. Суть в другом: людям, коли мнят они себя существами социальными, нужно подстраиваться под поток. Не подстроишься — упадёшь, и затопчут. А ты… ты писатель, стало быть, понять можешь. Я ведь уже встречал таких, которые ни черта не понимают, что творится. Они так прямо и заявляют: «Ни черта не понимаю». И ведь это не прозрение — это крик о помощи. Смотрят при этом так, будто на твоей роже струпья или какой иной дефект. А ты хоть разъясняй, хоть убейся — всё едино: в одно ухо влетело, в другое вылетело, — он усмехнулся. — Впрочем, это вступление. Истина в другом. Там, внутри этой дурной головы, зреет нечто громадное. Бесформенное. Пускает метастазы... Да-да, не кривись, слово я употребил верно. Пускает метастазы прямо в мозг! И травит всё... нормальное.
Он замолк, будто прислушиваясь, и добавил с ленивой усмешкой:
— Встречались тебе такие? В зеркале, может быть? Шутка или нет — сам решай. Мне-то что… Это я так, рассуждаю, пытаясь объяснить вещи, которым никто объяснения искать не хочет. Просто принимают как данность. Мол, вот тот господин — просто такой, какой есть, может, умом ослабел, а может, этот ум у него изначально отсутствовал. Как торгаши на рынке, честное слово: всё рыщут средь полок, желая вырвать товар по средствам и при том мордой в грязь не ударить.
Они остановились, и Григорий, задумавшись, чуть было не влетел в спину своему спутнику. Коридор разветвлялся надвое. Первый проход уходил в непроглядную тьму — взгляд терялся в ней, не находя ни стен, ни пола. Второй же слабо освещали аварийные лампы — их тусклый красный свет не столько разгонял застоявшуюся тьму, сколько окрашивал её, делая более зловещей. Лампы горели неровно, с глухим потрескиванием, и в их пульсации Григорию чудилось дыхание умирающего — прерывистое, больное. Из этого прохода тянуло холодом, словно пространство здесь выдохлось, оставив лишь совершенное забвение.
Незнакомец замер на развилке, медленно поворачивая голову то к одному проходу, то к другому. Словно приняв мысль, что окончательно потерялся, он повернулся к Григорию и, натянуто улыбнувшись, будто этой гримасой выпрашивая прощения за свою неосведомлённость, произнёс:
— Так… Ты, поди, поспособнее меня будешь. Я не то чтобы ослеп, но в некоторых обстоятельствах — как дряхлый пёс. Не разберу ни черта. Тьма... Ничего не вижу, да нам туда и не надо. А ты погляди свежим глазом. Может, что углядишь. Или знакомое в душе колыхнётся.
Он снова отвернулся, переводя взгляд с одного прохода на другой.
— Ну? Право, лево?
Григорий уставился на проход, погружённый в карминовый полумрак. Что теперь происходило — сон ли, навязчивая галлюцинация, — он не знал. Где-то в глубине действительно всколыхнулись давно забытые воспоминания: уставшая от всего Александра Романовская помешивает трубочкой кроваво-красный сок; тот бурлит, будто отравленный неким алхимическим элементом, но девушку это не тревожит — словно ей всё известно наперёд. Она поднимает на Григория свои голубые глаза, полные разочарования и усталости. Карминовый свет наваливается на её силуэт, поглощая и бежевый наряд, и мраморное личико — всё растворяется в кровавой мгле...
Григорий мотнул головой — и видение распалось. Повернулся к проходу, освещённому лампами, и медленно поднял руку, указывая в подсвеченную мглу.
— Стало быть, в эту кишку пройдём, — незнакомец кивнул, словно соглашаясь с выбором, и двинулся в левый проход. — Я тебе доверяю как самому себе.
Он шёл неторопливо, и Григорию показалось — нарочно тянет время. Давешняя суетливость растворилась, обнажая иной настрой — твёрдый, непоколебимый, будто этот человек давно уже знал о некоей цели, о которой решил не болтать лишнего.
Коридор тем временем менялся: стены неумолимо сужались, под ногами теперь ощущался голый бетон, шершавый, весь в выбоинах, вв которых поблёскивала вода, а с потолка срывались капли, и звук их падения разносился гулким эхом.
Чем дальше они углублялись, тем тусклее становились лампы. Их чахлый свет, словно выдыхался, уступая место густой тьме, которая наползала с боков, сжимала пространство, заставляла идти почти на ощупь. Казалось, ещё немного — и красные огни погаснут окончательно.
— Теперь-то вижу, зачем ты пальцем сюда тыкал, — произнёс спутник, и голос его обрёл рассудительную интонацию. — Карминовый свет увидел. Говорил же: загляни внутрь — и ответ найдётся! Я бы на твоём месте тоже уловил эту мысль, да только я — это я, и мысли в этой голове на свой лад выстраиваются. А мы... просто случайные путники, столкнувшиеся в узком, пропахшем сыростью коридоре, что шли на свет, а по пути и вовсе заплутали. Теперь идём и пытаемся отыскать выход — какую-то дверь… не знаю... Исход! Хотя насчёт последнего я поторопился: это скорее эфемерное завершение пути, некий вывод… Впрочем, об этом ты мне больше поведаешь. Я же, прости, с некоторой издёвкой это заявляю, будто потешаюсь над никчёмным просителем, что ручонки выставил к некоей… сущности. Выставил и упрашивает смилостивиться.
Он остановился и медленно повернулся к Григорию. Красный свет аварийных ламп упал на его лицо — черты стали резче, глубже, с провалами вместо глазниц и неестественно длинными тенями под скулами. Кожа теперь казалась восковой, будто это лицо — посмертная маска с тремя мрачными прорезями. Губы шевельнулись, но улыбки не вышло: лишь изгиб, полный тихой угрозы. У Григория внутри всё похолодело.
— А только будет ли милость? — спросил незнакомец. — Думаешь, найдёшь её? Может, припомнишь определённые лица, что будто в насмешку над самим пониманием человечности обманывали, крутили мнимыми заслугами, выдумывали несусветные басни, в которых они, преступники против света, изливающегося с самой высокой точки, возомнили себя ровней Творцу? Ты ведь помнишь? Коновалы в маскарадных нарядах, надетых во имя мрачного Тофета, утопленного в крови? Помнишь?
Он замолчал, будто давая время на понимание; тени на его лице дрогнули.
— Что же, пояснения, думаю, излишни. В пустой комнате, где двое осведомлены о чувствах друг друга, слова ни к чему. Важны только грани этих самых… чувств. Хотя, бывает, в душу примешивается противоречивость, и тогда отделить истину от лжи невозможно. И пусть то будет мрачная бездна, в которой и дна не видно… или золотое свечение — катарсис… И с чего бы я мог знать такое слово, «катарсис»? Хм... Выскочило само. Наверное, где-то слышал, да и позабыл, а теперь вот объявилось.
Он усмехнулся — криво, но не зло, а скорее устало.
Григорий смотрел на это лицо и вдруг ощутил, как внутри всё обрывается. Он уже слышал эти слова — или не эти, а другие, но сказанные с той же интонацией; дежавю накатило волной, но он не мог вспомнить, когда и где это было. В тот миг Григорий осознал — таинственный собеседник знает о нём то, чего никто не должен знать, то, что он так тщательно скрывал. Холод прокатился по телу, руки сделались ватными, во рту пересохло.
— Кто ты такой? — выдавил он, и голос прозвучал чужим.
Тот ответил не сразу. Ухмылка исчезла, словно её и не было вовсе — будто всё это время она была только нарисована на его лице. Григорий понял, что эта улыбочка, суетливость, показная простоватость — всё было маской, которая теперь отвалилась. Лицо собеседника сделалось монолитным, совершенно мёртвым — ни единой эмоции, ни намёка на живое чувство.
— Никто. Я просто тень.
Григорий продолжал молча смотреть на незнакомца, не зная, что предпринять. Тот что-то знал, может, кто-то ему об этом поведал, или же он услышал в случайном разговоре. Но кто и когда? А между тем вся эта ветхая могила, пропитанная сыростью, напоминала, что прежнее безвозвратно потеряно, и давешняя логика здесь не работает. Мысли Григория двигались по инерции, в угоду памяти, отрицая происходящее.
Незнакомец, заметив смятение, снова скривился в усмешке, желая тем самым не то подтвердить доводы, не то просто поддразнить; затем кивнул в сторону темноты и неспешно двинулся дальше, словно позабыв о своём заявлении. С трудом перебирая ногами, Григорий пошёл следом, понимая, что возможностей для побега больше не осталось: он сам забрался в глубину этой могилы, и возвращаться было уже некуда.
Они медленно углублялись в вековой мрак; шаги мерно раздавались среди пустых стен, и каждый звук тонул в сыром воздухе. Григорий понимал, что спутник знал всё, а сам он не понимал ничего. Но здесь, в этом мире, лежащем за гранью человеческого понимания, на стыке между жизнью и смертью, в сумерках, где привычные законы переставали работать, всё это уже не имело значения. Единственная цель была где-то там, в глубине, и путь к ней пролегал сквозь эту непроницаемую тьму...