Алые Слёзы

День 1

Моя работа ещё никогда не была столь востребована. Новый необычный вид деревьев был обнаружен совсем недавно, и цены на него взлетели вверх. Кровавые алмазы леса.

Я проснулся этим ранним осенним утром в глухом лесу – это время, когда природа замирает в ожидании перемен. Воздух прохладный и влажный, он пропитан запахом прелой листвы, мха и грибов. Над головой простирается полог из золотых, багряных и ещё зелёных листьев, через который с трудом пробиваются первые лучи восходящего солнца. Туман стелется по земле, обволакивая деревья и кустарники, словно призрачной пеленой. Капли росы, осевшие на листьях и траве, сверкают, как драгоценные камни. Тишина стоит оглушительная, лишь изредка нарушаемая пением редкой птицы или шорохом опавших листьев под ногами случайного зверька. В это время лес кажется особенно таинственным и умиротворяющим. Кажется, что время замедляется, давая возможность насладиться последними тёплыми днями перед наступлением зимы.

Насладившись утренней прохладой и пением птиц, я зашел в свою, так сказать, обитель – в мою сторожку. Моя сторожка была небольшой, однокомнатной избой, сложенной из толстых, пахнущих смолой брёвен. Стены, выгоревшие от времени и солнца, хранили в себе тепло летних дней и стойко выдерживали натиск зимних ветров. Единственное окно, забранное грубой рамой, пропускало скупой свет, освещая скромное внутреннее убранство. В центре комнаты возвышалась чугунная буржуйка – сердце сторожки. Ее бока, покрытые слоями облупившейся краски, помнили сотни растопленных поленьев. Над ней, уходя в дымоход, красовалась самодельная вытяжка из старого железа. Рядом с буржуйкой стояла грубо сколоченная лавка, усыпанная щепками и золой. Напротив окна располагались нары, служившие мне кроватью. На них лежало толстое шерстяное одеяло из сукна, заботливо расстеленное поверх старого ватного матраса. Рядом с нарами стоял простой деревянный стол, на котором всегда можно было найти кружку, несколько инструментов и потрепанную книгу. В углу избы, возле двери, приютилась небольшая кладовая, где хранились запасы еды, инструменты для работы в лесу и прочие хозяйственные мелочи. На стенах висели крючки, на которых висела рабочая одежда, топоры и другие необходимые вещи.

Насладившись утренним рассветом и сказав "Доброе утро, лес!", я умылся холодной водой из бочки и, зайдя в свою сторожку, скинув с плеч старую овчинную куртку, подошел к буржуйке. Она, моя кормилица и подруга в этой глуши, верой и правдой служит мне уже который год. Рукавицей снял с раскаленной плиты чугунный чайник. Вода кипела знатно, с паром и шумом. Зачерпнул кружкой ароматного сбора из сосновых иголок и лимонной травы, и плеснул кипятком в свою видавшую виды алюминиевую кружку. Пусть настоится, пока я с кашей разберусь. Открыл крышку чугунка. Да, каша вышла что надо! Гречка рассыпчатая, грибы пахнут лесом, льняное масло придает такой приятный, чуть ореховый привкус. Деревянной ложкой зачерпнул щедрую порцию в миску. Остальное оставлю на ужин. Нечего баловать себя с утра до вечера, работа не ждет. Поставив миску на стол, присел на лавку. Просто. Незамысловато. Но это моя жизнь, моя лесная обитель. Вдохнул аромат каши, соснового чая… Ничего лучше и не придумаешь. Приятного мне аппетита.

После приятного завтрака я оделся и взял свой топор. Это не просто кусок стали и дерева. Это продолжение моей руки, мой верный товарищ в лесу. Помню, как выбирал его на ярмарке, ещё будучи юнцом. Тогда он казался огромным и неподъемным, но взгляд мой сразу зацепился за его блестящую сталь. Рукоять, выточенная из крепкого ясеня, идеально ложится в руку. Она словно знает каждый изгиб моей ладони. От долгой работы дерево потемнело и приобрело шелковистую гладкость. Я тщательно слежу за тем, чтобы не было ни единой занозы или трещины. Каждый удар, каждый взмах – всё ощущается как продолжение моей воли. Лезвие… О, это отдельная песня! Оно острое, как бритва, и отполировано до зеркального блеска. Я каждый вечер точу его, любовно водя бруском по стали, слыша, как оно поёт, когда касается дерева. Это песня силы и надежности. Этот топор – моя гордость, мой инструмент, мой друг. Без него я – не лесоруб.

Выйдя из своей сторожки, я пошёл за одним из этих деревьев, которое нашел совсем недавно. Холодок кусает за щеки, аж дым из пасти ва;лит. Осень, что с неё взять. Хорошо хоть, ветер сегодня не злой. Иду по тропке, и под ногами шуршит, будто кто-то специально ковёр постелил из листвы. Кленовые – красные, как кровь, берёзовые – жёлтые, словно золото рассыпано. Красиво, конечно, чего уж там. Солнце сквозь ветки пробивается, пляшет зайчиками на земле. Но свет этот, он какой-то… слабый, что ли. Не греет. Скоро совсем темно станет. Запах… Ох, и запах тут! Грибами, прелой листвой, дымком костров – тянет в нос, как банный пар. Лес живой, хоть и умирает потихоньку. Тишина стоит, только вороньё где-то вдалеке гомонит. Да ещё дятел стучит, словно гвозди забивает. Деревья стоят, как великаны, голые и печальные. Кору мхом обложило, паутина серебром блестит на ветках. Осина дрожит, даже когда ветра нет. Говорят, это она еще с тех пор дрожит, как на ней Иуду повесили. Ну, кто знает…

И вот я нахожу то заветное редкое кровавое дерево, оно стоит одиноко, выделяясь лишь белой корой, будто у берёзы, но она длинная, слишком длинная. Оно стоит будто в круге, а это дерево – центр, будто показ мод, показывая свою красоту, пусть и мертвую. Его гладкий, почти полированный ствол цвета слоновой кости вздымается ввысь на невообразимую высоту, теряясь где-то в туманной дымке над головой. Белизна коры контрастирует с тёмной, почти чёрной землёй у подножия. На коре видны тонкие, еле заметные прожилки, словно кровеносные сосуды, тонкие нити, сплетающиеся в причудливый, почти гипнотический узор. Ветви… Их нет. Точнее, они были когда-то, но теперь от них остались лишь обрубки, торчащие в разные стороны, словно костяные пальцы, застывшие в последнем крике. С этих обрубков, там, где когда-то была свежая древесина, стекают запекшиеся струйки смолы, густой, багровой, словно свернувшаяся кровь. Отсюда и название – "Кровавые слёзы". Кажется, будто дерево истекает жизнью, вечной и мучительной. Вокруг дерева – идеальный круг выжженной земли, свободный от любой растительности, словно дерево выжигает все живое вокруг себя одним своим присутствием. В воздухе чувствуется слабый, металлический запах, как будто где-то поблизости пролилась кровь. На вершине дерева, над обрубками ветвей, парит легкая дымка, словно душа, не находящая покоя. Несмотря на свою мертвенность, дерево завораживает. В нем чувствуется какая-то первобытная сила, нечто древнее и могущественное, что заставляет замереть на месте и не отрывать взгляд от этого странного, пугающего, но безумно красивого создания природы.

Но работа есть работа, я замахнулся своим топором. Лезвие звонко вошло в древесину, и в тот же миг… словно лопнул артериальный сосуд, из раны хлынула густая, багровая жидкость. Не просто сок, а настоящий кровавый фонтан. Он обдал меня с головы до ног, попал в глаза, за шиворот. Инстинктивно отшатнувшись, я начал яростно вытирать лицо грязной робой.

– Черт! Да я же её только постирал! Вот ведь незадача.

Но времени жалеть об испорченной одежде не было. Что это за чертовщина? Жидкость была странной. Слишком плотная, тягучая, словно уваренный вишневый сироп. Цвет – не просто красный, а какой-то нездоровый, с синюшным отливом, как у запекшейся крови. И запах… не древесный, нет. Сладковатый, приторный, с металлическим привкусом, от которого сводило зубы. Он чем-то напоминал запах старых монет, сваренных в сахарном сиропе. В голове мелькнула мысль, что это какая-то дрянь, но отступать было поздно. Я замахнулся снова. И снова удар, и снова этот жуткий фонтан. Красная жижа брызгала во все стороны, окрашивая землю, деревья, мои руки. Капли застывали на ветвях, словно засахаренные вишни, а на земле образовались липкие лужи, в которых отражалось багровое небо. Я рубил, не останавливаясь, с остервенением, будто пытаясь вырвать из дерева проклятую тайну. Каждый удар отдавался не только в руках, но и в голове, пульсируя гулким эхом: "Кровь… кровь… кровь…".

После кровавого "душа" от топора я решил, что хватит с меня фонтанов. В глазах до сих пор стояли багровые пятна, а на языке чувствовался приторно-металлический вкус. Пошатываясь, я поплелся к своей сторожке за пилой. Ручной, конечно, не бензопила, но хоть без этих чертовых брызг. Добравшись до сторожки, я схватил свою старенькую, видавшую виды ручную пилу. Скрипучая, зубья кое-где выщерблены, но надежная, как старый друг. Вернувшись к изувеченному дереву, я прикинул, где лучше начать. Сделав небольшой надрез, я начал пилить. С усилием, медленно, но верно, зуб за зубом, опилки перемешивались с багровой жижей, превращаясь в липкую кашу. Дерево стонало под пилой, издавая странные, почти человеческие звуки. Казалось, оно сопротивляется изо всех сил. Пот лил градом, руки горели, спина ныла, но я продолжал. Упрямо, сосредоточенно. Мне нужно было это дерево.

Час за часом полотно пилы вгрызалось в плоть дерева. Наконец, напилив бревно на поленья, я принялся переносить их к дровнику возле своей сторожки. Каждое полено, пропитанное этим странным соком, казалось невероятно тяжелым. Шаг за шагом, от дерева к хижине, снова и снова. Багровые капли тянулись за мной, оставляя кровавый след на пожухлой траве.

К вечеру, когда последние лучи солнца позолотили верхушки деревьев, работа была закончена. Я нес последнее полено. Багровая жижа, уже успев засохнуть, придавала древесине зловещий, багровый оттенок. И вдруг – тишину пронзил визг шин, за которым последовал отвратительный скрежет разлетающегося стекла. Затем – глухой, утробный удар металла о дерево, такой силы, что, казалось, вздрогнула сама земля. Завизжала, захлебываясь в истерике, автомобильная сигнализация. Вероятно, какой-то пьяный идиот. Этот лес расположен прямо за общественным парком, и, увы, аварии здесь случаются. "Не моя проблема," – повторил я себя, хотя в животе уже скручивался неприятный, ледяной комок. Дровник был полон. Я стоял, шатаясь от усталости, у входа в хижину, глядя на запасы дров. Они сверкали в закатном свете, напоминая гору кровавых драгоценностей. Усталый, грязный, перепачканный этой жуткой жижей, я чувствовал какое-то странное удовлетворение. Я победил. Дерево покорилось. И теперь я отработал свои деньги. Осталось только помыться и придумать, как отстирать эту гадость с одежды. Зайдя в свою сторожку, я почувствовал приятное тепло, исходившее из буржуйки. Моя каша, которую я оставил, была теплой. Я быстро вскипятил воду в чугунном чайнике, заварил себе чай и начал с аппетитом поедать этот ужин. Закончив, я умылся, помыл свои подмышки и шею, используя кусочек хозяйственного мыла. После я лёг спать и спал как убитый.

День 2

Лес — это сообщество. Эти деревья, так называемые «Лакрима-Сангинеа» или «Кровавые деревья», используют свои корни, чтобы предупреждать друг друга о потенциальных опасностях. Они направляют питательные вещества нуждающимся в них деревьям, а также тем, которые могут дать отпор нападению. Их сок становится густым, переполненным ресурсами. Вот как они это делают.Проснувшись и позавтракав гречневой кашей с льняным маслом и в этот раз жареным луком, я отправился на следующую вахту. Снова идя по этой тропе, я увидел засохшие капли багровой жижи. Это было первое кровавое дерево, которое я знал. Я знал, что здесь есть ещё, мне просто нужно было найти другую тропу. И я заходил всё глубже и глубже в лес. Я даже начал бояться, что потеряюсь, ведь этот лес не изучен. Но я быстро успокоился, когда наконец нашёл ещё одно кровавое дерево. Когда я сделал первый удар своим топором, приготовившись к кровавому фонтану, я вдруг обнаружил, что ничего не полилось и даже не покапало. Я начал рубить это дерево более уверенно и, наконец срубив, вдруг обнаружил, что это дерево созрело. Оно росло несколько десятилетий, и его сок перестал течь. Это дерево будто высохло, покрываясь твёрдой и сухой оболочкой. Распилив дерево на поленья, я отнёс их к дровнику. Я поужинал, умылся и лёг спать. Наконец, моя роба не была испачкана.

День 3

Некоторые деревья падают, а некоторые остаются стоять. Некоторые растения способны эволюционировать в течение своей жизни, меняя свои характеристики и формируясь в зависимости от окружения. Они знали звук моего топора.После утренней рутины я вышел из своей сторожки и обнаружил возле неё двух человек. Один был лысый мужчина, молчаливый, одетый в синюю спортивку, коричневые мешковатые штаны и черные ботинки. Другой человек была женщина с каштановыми волосами, прической каре. Она была одета в короткое красное платье в белый горошек с накинутой серой курткой и в неподходящие для этого места белые кроссовки, которые уже успели испачкаться. Лысый мужчина держал на плече большую видеокамеру, как у операторов на ТВ. Женщина же держала в руке микрофон с неизвестной мне эмблемой, видимо, новости. Было много вопросов: кто эти люди, что они здесь делают, что они снимают? Я хотел им сказать, что им лучше тут не быть. Подойдя к ним, я сказал:

— Вы знаете, что этот парк не имеет публичного доступа? — сказал я с серьезным лицом.

— Вы тот лесоруб, которого они наняли? — спросила девушка.

— Да, это я. А вы те самые уроды, которые снимали мою сторожку, пока я спал. Можете теперь уйти? — сказал я с уже более злобным лицом. Девушка же, будто не слыша меня, продолжила наигранно говорить, будто у неё есть интерес ко всему этому.

— Скажите, вы знаете об опасностях, которые таит в себе «Лакрима-Сангинеа», рубить которую вас наняли?

— Да, меня предупреждали об угрозе, которую представляют эти деревья, — сказал я.

— Их когнитивные эффекты, которые, как вы знаете, включают в себя визуальные и слуховые галлюцинации, заставляют тех, кто рубит деревья, верить, что они похожи на человека, сидящего внутри дерева. Некоторые эксперты считают, что это механизм выживания, который этот экзотический вид выработал для выживания в условиях вырубки лесов. Считается, что эти когнитивные эффекты вызывает их багровая смола, которая, испаряясь, выделяет токсичные вещества. Что вы думаете об этом? — сказала девушка, протягивая ко мне свой микрофон.

— Деревья умные, но не настолько. Они не понимают, почему мы их рубим, — сказал я.

— И если вы знаете о воздействии этих деревьев, что заставило вас согласиться на эту работу? — спросила девушка.

— Они много платят, и не так уж много мест, где лесоруб, не умеющий пользоваться техникой, мог бы работать и получать достойную заработную плату. Если я начну что-то видеть, я сразу пойму, что это деревья. Если я вспомню, что они делают, их трюки на меня не подействуют, — чётко сказал я.

— Это… интересная философия. Спасибо, что позволили нам задать вам эти вопросы. Хорошего дня! — сказала девушка. После, убрав свой микрофон, она сказала своему оператору:

— Ладно, Крейг, хватит. Снято.

— Так вы уже уходите? — спросил я.

— Эм, нет, придурок. Ты чуть не испортил нам кадры. Мы снимем еще деревья на заднем плане, а уже потом оставим вас, — сказала девушка, моментально сменившись в лице.

— Продолжай в том же духе, Крейг, — сказала она своему оператору.

Я же после таких слов побрёл дальше, искать те деревья. Во время ходьбы меня внезапно словно накрыла звуковая волна, давящая и тяжёлая, как гудок огромного корабля, проходящего прямо над головой. Это был не просто звук, а скорее вибрация, проникающая в самую глубь тела. Ревун ударил по перепонкам, заставляя их болезненно вибрировать, и короткий, но оглушительный гул эхом отозвался в черепе, словно предвещая мигрень. Я не обращал на это внимания, ведь план надо исполнить. Когда я нашёл странную полянку, где обычно растут эти деревья, я вдруг увидел силуэт человека. Его не было видно то ли из-за моего плохого зрения, то ли из-за тумана. Когда я подошёл, силуэт очень быстро вырос, став белым и длинным деревом. Я был в шоке, но, немного подумав, успокоил себя тем, что это всего лишь когнитивный эффект от этих деревьев, а значит, это ненастоящий человек, а лишь иллюзия. Подойдя к этому красивому белому и длинному дереву, я нанёс мощный удар своим топором. Фонтаном полилась та багровая жижа, на которую я уже не обращал внимания. И так, удар за ударом, я наконец повалил это дерево. Но почему-то я подумал, что, возможно, идти на эту работу было плохой идеей. Почему я чувствую вину? Это же просто дерево. После я составил план: распилить бревно на поленья и отнести их в свой дровник. Я ни о чём не думал. Умывшись, убравшись и поев, я лёг спать. Всю ночь я видел кошмар – я бежал. Не зная куда, не понимая зачем, но бежал, ослеплённый багровым маревом, пропитавшим лес. Деревья, некогда зелёные великаны, теперь корчились, словно истекающие кровью раны, их ветви – костлявые пальцы, тянущиеся ко мне из алого тумана. Под ногами хлюпала чавкающая жижа, не земля, но что-то отвратительно похожее на неё, окрашенное в цвет запекшейся крови. Каждый вдох обжигал лёгкие, воздух был густым и сладковатым, как запах гниющих внутренностей. Я видел, чувствовал, ощущал эту невыносимую реальность, но разум отчаянно сопротивлялся, бился в клетке отрицания. И тогда я начал повторять. Сначала тихо, неуверенно, потом всё громче и громче, словно молитву, словно заклинание, призванное разрушить этот кошмар.

— Это нереально…

Слова вырывались из пересохшего горла, теряясь в алом эхе леса. Я спотыкался о корни, окрашенные багрянцем, падал в лужи кровяной жижи, поднимался и продолжал бежать, и продолжал повторять:

— Это нереально…

Каждое слово звучало как приговор, как крик отчаяния, как жалкая попытка обмануть самого себя. Я чувствовал, как безумие подкрадывается сзади, горячим клеймом ложится на затылок.

— Это нереально…

Лес давил на меня своей кровавой тишиной, в которой слышалось лишь моё собственное хриплое дыхание и бесконечное эхо: "Это нереально… Это нереально… Это нереально…".

День 4

Это почти сверхъестественно – то, как они принимают смерть, то, как они падают без сопротивления. Лес использовал их смерть как предупреждение, знак, что мне следует остановиться.Проснувшись и сделав утренние дела, я отправился на поиски дерева. Наконец найдя его, я, как обычно, нанёс тяжёлый удар топором, который впился в древесину, и мир вокруг вспыхнул багрянцем. В глазах, словно от кровоизлияния, всё покраснело. Дерево, под мерцающим красным фильтром, стало неестественно алым, будто пропиталось кровью изнутри. Из рваной раны, оставленной топором, хлынула густая, багровая жижа, медленно стекающая по коре, словно слёзы. Ветки, изломанные и уродливые, начали судорожно извиваться, превращаясь в подобие скрюченных рук, тянущихся в пустоту, отчаянно ищущих опору. И сквозь этот кошмарный пейзаж, прорезая тишину, раздался тонкий, надрывный младенческий плач, полный боли и безысходности, заставляющий кровь стынуть в жилах. Я отшатнулся и продолжил повторять себе, что это просто дерево. Как вдруг, после этих слов, мир снова стал обычным, дерево снова стало белоснежным, но багровая жижа продолжала течь. Немного успокоившись, я продолжил рубить это дерево, подбадривая себя тем, что осталась эта неделя, и я свалю отсюда к себе домой. Наконец срубив это проклятое дерево, я провёл свою рутину: распилил бревно на поленья и отнёс их в дровник. Заметил, что устал, очень устал, не физически, а психологически, вероятно, это из-за недосыпа, из-за того кошмара. Этот день я хочу забыть. Закончив с работой и упав в кровать, я не заснул.

День 5

Их чувство сотрудничества безупречно: тысячи людей действуют в унисон. Они не такие, как мы. Они лучше.

Я всё никак не мог заснуть, бесконечное и давящее чувство тревоги не давало мне успокоиться. Я решил прогуляться по ночному лесу, прихватив с собой топор, чтобы хотя бы поработать, а не тратить время впустую. И вот я стою здесь, в самом сердце осеннего леса, и ночь обнимает меня своими прохладными объятиями. Луна, как огромный серебряный дублон, пробивается сквозь обнаженные ветви, рисуя причудливые тени на усыпанной листвой земле. Каждый мой шаг – это тихий хруст под ногами, симфония уходящей осени. Тишина оглушительна, но это живая тишина. Я слышу шепот ветра, играющего с оставшимися листьями. Где-то вдалеке ухает сова, её голос тонет в тёмном бархате ночи. Возможно, где-то шуршит мышь, устраивающая себе уютное гнездышко под корнями древнего дерева. Я поднимаю взгляд к небу. Звезды, такие яркие и далекие, кажется, подмигивают мне сквозь просветы в кронах деревьев. Они - безмолвные свидетели многих веков, прошедших над этим лесом. Ощущение одиночества здесь особенно острое, но это не гнетущее одиночество. Это скорее состояние умиротворения, единения с природой, растворения в этой тихой, завораживающей красоте ночного осеннего леса. Я чувствую себя частью чего-то большего, вечного, что будет жить и дышать и после того, как я уйду отсюда. Но вдруг я дошёл до самого конца леса, наткнувшись на общественный туалет общественного парка. У дерева был припаркован авто, из которого играл хард-рок. Отойдя от машины и подойдя поближе к общественному туалету, изрисованному граффити, я вдруг увидел человека, рисующего очередной граффити. Но это очередное дерево, я в этом уверен. Они делают вид, что они люди, но они не люди, это просто деревья. Подойдя сзади к виртуозно-рисующему человеку, который был одет во всё чёрное и закрывал лицо капюшоном от черной толстовки, я сделал замах и ударил его по спине. "Дерево" резко отскочило и, упав, дерево начало отползать назад от меня, истекая своей багряной жижей. Я подошёл к этой иллюзии и, сделав очередной замах, ударил по голове. Топор застрял, после того как я его выдернул, и я начал свою рутину, попелив это бревно на поленья. Их ложь каждый раз становится всё более правдоподобной. Это казалось невероятно реальным. Но нужно расслабиться, а то я становлюсь параноиком. Отнеся последнее полено, я наконец уснул.

День 6

Красное на красном. На мой взгляд, это просто груды тел. Как я должен заметить разницу?Проснувшись, я почувствовал, что выспался. Наконец-то эта маленькая победа спасла мой дух. Дверь покосилась, и я с трудом вытолкнул её наружу. Запах прелой листвы и сырой земли, привычный и успокаивающий, ударил в лицо. Я потянулся, разминая затекшие плечи, и поднял взгляд к просветам между деревьями. И мир сломался. Вместо привычного зеленого и голубого все вокруг полыхнуло. Деревья вспыхнули багровыми языками пламени, трава под ногами пульсировала алым светом, словно живая кровь. Я замер, ошеломленный. Это не мог быть закат. Солнца не было видно вообще. Подняв глаза выше, я увидел небо. И лучше бы не видел. Там, где должно было быть голубое полотно с кучевыми облаками, зияла чернота. Не просто темная, а абсолютная, непроницаемая чернота, словно в космосе кто-то пробил дыру, и из неё сочится сама пустота. Горло сдавил ледяной обруч. Это не просто смена пейзажа. Это… неправильно. Это противоестественно. Внутри меня поднялась волна паники, холодная и липкая. Инстинкт, древний и первобытный, кричал: "Беги! Беги, пока не поздно!" Ноги приросли к земле. Я стоял, парализованный ужасом, в багровом лесу под черным небом, ожидая, что вот-вот случится что-то еще более страшное. Что-то, чего я даже не могу себе представить. Багровый свет, пульсирующий и отвратительный, отражался в моих расширенных от ужаса зрачках. А потом случилось то, что казалось невозможным. То, что могло привидеться только в бреду, в самом кошмарном из снов. Белые, высокие деревья начали меняться. Сначала едва заметно, словно игра света, но потом все быстрее и увереннее. Кора потрескалась, и из-под неё полезли кривые, костяные наросты. Ветви, тонкие и изящные, вытягивались, удлинялись, пока не превратились в подобие длинных, скрюченных конечностей. Сучья стали пальцами, уродливыми и когтистыми. Зрелище было настолько чудовищным, что я едва не потерял сознание. Деревья оживали и шли. Они шагали медленно, неуклюже, словно дети, только что научившиеся ходить. Но в каждом их движении чувствовалась зловещая, нечеловеческая целенаправленность. Они шли ко мне. Тем временем земля под ногами менялась. Багровая жидкость, словно прорвавшаяся из преисподней, начала впитываться в почву, расползаясь вокруг, как рак, пожирающий здоровые клетки. Трава увядала и гнила, исчезая под зловещим багрянцем. Вскоре там, где раньше был лес, простиралась лишь блестящая, пульсирующая поверхность, зыбкая и опасная, словно топь из крови. Багровый океан. И тогда я закричал. Не от страха перед надвигающейся смертью, а от отчаяния, от невыносимой тяжести вины, которая давила на меня с такой силой, что я едва мог дышать.

"Нет! Нет, ты врёшь! Это были деревья! Это были всё деревья! Я никого не убивал! ХВАТИТ ВРАТЬ! ХВАТИТ ВРАТЬ!"

Слова вырывались из моего горла хриплым шепотом, полным боли и ужаса. Я понимал, что это безумие. Я понимал, что стою на краю пропасти, где реальность смешалась с кошмаром. Но я не мог остановиться. Я должен был сказать это. Должен был оправдаться, хотя бы перед самим собой. Но деревья продолжали приближаться. А багровый океан продолжал расти. И пустота в небе продолжала смотреть на меня своим безразличным, черным глазом. В этом кошмаре не было места для правды, только для вины. Всё, что было дальше, я не помню. Я очнулся у себя в кровати, будто ничего и не было. Я был в холодном поту, мои руки дрожали будто в треморе. Голова болела, словно в мой затылок направляли солнечный луч, сфокусированный лупой. Я с трудом заснул.

День 7

Они изменили мой мозг, мои внутренности.Может ли растение лишить тебя человечности?Я заблудился в этом лесу.Но потом ты нашёл меня.Мне нужен был день для отдыха. Вчера был ужасный день. Мне нужно снова пройтись. Не так уж и много здесь осталось этих деревьев. Наверное, они есть в парке. Весь этот парк пуст, только деревья наблюдают. Люди боятся их? Но вдруг всё тот же кошмар: всё снова стало багровым, будто кровь. Я видел их, они живые! Я видел всё будто покадрово: то меня раздавит одно из этих живых деревьев, то их багровая жижа, то мой топор, вбившийся в их ствол, то я видел то дерево, которое притворилось человеком… Это всё ложь, не верю! Но вдруг я услышал звук полицейской сирены. Я испугался, я начал кричать самому себе, доказывая что-то, что это были лишь деревья и я никого не убивал, но…

Полиция обнаружила подозреваемого с топором. Из-за его резких движений и криков он был сочтен опасным и застрелен. В его сторожке были обнаружены тела двух человек, личности которых пока не установлены. Рядом с дровами, нарубленными лесорубом, конечности, головы и туловища жертв были отделены друг от друга, словно бревна. Лесозаготовительная компания заявила о своей невиновности в гибели людей, сославшись на то, что жертвы проникли на огороженную территорию. Тем не менее, ей будет назначен штраф средней тяжести за несоблюдение мер безопасности.«Мы творцы своего безумия, рождаем монстров из собственных страхов и сомнений.»