Мёртвая Падь

Глава I
«Встреча с отцом Еремеем»

Тяжелая кедровая лодка-долбленка бесшумно скользила по черному зеркалу болотной протоки. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась Мертвая Падь — бескрайние, гиблые топи Томской губернии. Шел сентябрь 1891 года. Острые верхушки высохших, обглоданных ветром лиственниц торчали из тумана, словно гнилые зубы огромного подземного чудовища.

Илья Суворин, молодой ассистент кафедры ботаники Императорского Томского университета, поправил очки и поплотнее запахнул суконное пальто. Его вел сюда не праздный интерес, а научный азарт. В руки профессора попали образцы уникального паразитического гриба, способного полностью останавливать гниение органических тканей. Следы этого чуда природы вели в Мертвую Падь — к скрытому среди непроходимых трясин поселению староверов-беспоповцев под названием Гнилуша.

Лодка мягко уткнулась носом в склизкий бревенчатый настил. На берегу, окутанном сизым моховым туманом, Суворина уже ждали.

Деревня состояла из двух десятков огромных, почерневших от сырости бревенчатых изб. Здесь не было слышно ни лая собак, ни мычания скотины, ни детского смеха. Поселок казался декорацией к заброшенной сказке. На завалинках сидели люди. При появлении чужака они не шевельнулись и не переглянулись.

Илья сошел на помост и невольно замедлил шаг, разглядывая жителей. Их лица были пугающе безэмоциональными, словно вырезанными из сухого дерева. Кожа имела бледный, желтовато-восковой оттенок, а под глазами чернели глубокие впадины. Самым жутким были их движения — они были редкими, угловатыми и дергаными, как у ярмарочных марионеток. Когда один из мужиков повернул голову в сторону Ильи, ботаник заметил, что за его ушными раковинами и вдоль шеи проступают бледные, слоистые пластины, напоминающие нижнюю сторону грибной шляпки.

В воздухе над Гнилушей стоял густой, липкий запах прелой листвы, осенней земли и едва уловимый, приторно-сладкий аромат свежих грибных спор. Этот запах проникал в легкие, вызывая легкое головокружение и странное, противоестественное чувство умиротворения.

— Зачем пожаловал, мил человек? — раздался сзади тихий, монотонный голос.

Суворин обернулся. Перед ним стоял староста деревни, старик с окладистой седой бородой по имени отец Еремей. На нем был длинный кафтан, из-под рукавов которого виднелись бледные, лишенные волосяного покрова кисти рук. Его глаза, мутные и подернутые белесой пленкой, смотрели сквозь Илью. При ходьбе от старика исходил едва слышный, сухой хруст, словно под его одеждой ломались тонкие сухие веточки.

Глава II
«Единый разум»

Илью определили на ночлег в полутемную избу-пятистенку. Внутри царил леденящий холод. Хозяева не топили печь, хотя сентябрьская ночь в Сибири обещала быть суровой. На предложение согреться чаем отец Еремей лишь покачал головой:— Мы горячего не вкушаем, парень. От тепла плоть портится, сохнет. Земля — она прохладу любит.

Суворин попытался уснуть, но сон не шел. Воздух в избе казался настолько плотным от невидимой взвеси спор, что дышать становилось тяжело. В полночь, когда луна поднялась над болотами, раскрасив туман в призрачный фосфорический цвет, Илья услышал странный звук. Это был не шорох и не шаг — это был единый, мерный, вибрирующий гул, идущий из-под земли, словно под половицами избы дышало что-то колоссальное.

Он тихо поднялся, подошел к окну и отодвинул тяжелую занавеску.

То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Все жители Гнилуши вышли из своих изб. На них не было обуви. Одетые в белые холщовые рубахи, они стояли посреди деревенской улицы плотными рядами, повернувшись лицами к дремучему, окружающему деревню лесу. Они не двигались, не разговаривали и не молились. Их руки были опущены вдоль тел, а пальцы уходили глубоко в мох и болотную жижу.

Движимый профессиональным безумием, Илья прихватил фонарь и револьвер, тихо выскользнул через заднюю дверь и прокрался к краю болотной пади.

В полуверсте от деревни, на заросшем мхом островке, высился колоссальный, уродливый нарост. Это было не дерево и не холм. Из трясины поднималось гигантское, пульсирующее плодовое тело Древней Гнили — матка разумного, допотопного мицелия, который веками разрастался под топями Мертвой Пади. От этого чудовищного гриба во все стороны, словно канаты, расходились бледные, фосфоресцирующие нити грибницы. Они опутывали корни деревьев, уходили вглубь болот и... врастали в ступни стоявших на коленях жителей деревни.

Отец Еремей стоял на коленях у самого подножия чудовища. Из его открытого рта, вместо слов, вырывались облачка белых спор.

— Мы едины с тобой, Кормилица, — прошелестел хор голосов, но губы людей не двигались. Звук рождался прямо в воздухе, транслируемый через общую корневую систему. — Ты спасла нас от чумы, ты укрыла нас от гонителей. Наша плоть — твой дом. Наша кровь — твои соки.

Илья в ужасе осознал истинную природу Гнилуши. Староверы не просто нашли убежище в болотах. Триста лет назад они заключили сделку с этим доисторическим организмом. Грибница проросла сквозь их нервную систему, заменив их волю и разум единым коллективным сознанием паразита. Они не болели и не старели в привычном понимании — мицелий консервировал их тела, превращая людей в живых марионеток, необходимых грибу для размножения и защиты.

Глава III
«Пуля из спор»

Илья попытался осторожно отступить назад, но под его сапогом предательски хрустнула сухая ветка лиственницы.

Гул под землей мгновенно смолк. Сотни безэмоциональных, восковых лиц одновременно повернулись в сторону Суворина. В их глазах не было злости или ярости — только холодный, исследовательский интерес единого разума, обнаружившего чужеродное тело.

Люди-марионетки двинулись к нему. Их движения больше не были дергаными. Они скользили по болоту с пугающей плавностью и скоростью, не проваливаясь в трясину, словно сам мох удерживал их на поверхности.

Ботаник бросился назад к лодке. Ветви деревьев хлестали его по лицу, легкие горели от ядовитого воздуха, а во рту появился приторный, грибной привкус. Он обернулся и выстрелил из револьвера в ближайшего преследователя — молодого парня, который шел первым. Пуля попала тому прямо в грудь. Ткань рубахи разорвалась, но из раны не пролилось ни капли крови — из пробоины повалил лишь густой сноп бледных, сухих спор, а сам парень даже не замедлил шаг, продолжая идти с той же жуткой, механической грацией.

Суворин добежал до причала, прыгнул в лодку и оттолкнулся шестом от берега. Но туман вокруг стал настолько густым, что скрыл даже звезды. Сзади, из темноты протоки, доносился тихий, шелестящий плеск — жители Гнилуши входили в черную воду болот, преследуя его вплавь, ведомые сигналами подземной грибницы.

Глава IV
«Тяга к мху»

Илья яростно греб, но силы стремительно покидали его. Каждое дыхание давалось с трудом. Внезапно лодка с глухим стуком наткнулась на невидимое препятствие. Илья поднял фонарь и закричал от бессилия.

Протока была полностью заблокирована. Из черной воды поднималась живая, переплетенная сеть из бледных грибных нитей толщиной с человеческую руку. Они опутали борта лодки, на глазах прорастая сквозь древесину, превращая плавсредство в часть болотного лабиринта.

Из тумана бесшумно выплыли фигуры жителей. Они окружили лодку. Отец Еремей протянул к Илье свою бледную, покрытую пластинами руку.

— Не борись, сынок, — прошелестел голос прямо в голове Суворина. — Твое бегство тщетно. Ты думаешь, что пришел сюда сам? Твой отец, профессор Суворин, тридцать лет назад нашел на этих болотах первый образец нашей Кормилицы. Он привез его в город, он изучал его... Ты вырос в доме, где воздух был пропитан Ее невидимым дыханием. Твоя кровь уже принадлежит Пади. Ты просто вернулся домой.

Илья посмотрел на свои руки. К своему глубочайшему, первобытному ужасу, он заметил, что ногти на его пальцах пожелтели и стали крошиться, а под кожей на запястьях, пульсируя в такт подземному гулу, медленно прорастали бледные, нитевидные волокна мицелия. Непреодолимая, дикая тяга бросить весла и просто лечь в сырой болотный мох затопила его сознание.

Глава V
«Споры»

В 1893 году поисковая экспедиция, снаряженная Томским университетом, так и не смогла обнаружить следов затерянной деревни Гнилуша. Карты, оставленные Ильей Сувориным, указывали на сплошные, непроходимые топи, где не мог выжить ни один человек.

Однако один из местных проводников-хантов позже рассказывал странную историю. Находясь на охоте у края Мертвой Пади глубокой осенью, он заметил у болотной протоки человека. Тот сидел на поваленном кедре, абсолютно голый по пояс, несмотря на первые заморозки. Его кожа была мертвенно-белой, лишенной всякой чувствительности к холоду, а за его ушами и на шее пышным цветом цвели бледные грибные наросты.

Человек не двигался. Он сидел, уставившись пустым, немигающим взглядом в глубь тайги. Из его приоткрытого рта на замерзшую землю мерно, в такт какому-то невидимому внутреннему ритму, сыпались облачка мелких, серебристых спор.

Когда проводник попытался окликнуть его, парень медленно, с легким деревянным щелчком повернул голову. Проводник узнал в нем пропавшего ассистента Суворина. Но Илья ничего не ответил. Он лишь медленно поднял руку, пальцы которой уже срослись в бледные, волокнистые жгуты, и указал ими вниз — вглубь черной, болотной земли, где под слоем мха и ила дышало, росло и безмолвно правило краем колоссальное, вечное тело Древней Гнили.