Холм Сен Мишель

Глава I
«Черная Коза»

Здоровый человеческий разум устроен так, что он защищает нас от самого страшного осознания: мы все пришли в этот мир через одни-единственные врата, и когда эти врата закроются, мы останемся в космическом сиротстве. Для меня, Анри Дюпре, эти врата всегда воплощались в моей матери, Элеоноре.

Мы жили вдвоем в старинном, обдуваемом всеми ветрами особняке на вершине холма Сен-Мишель в Нормандии. Мой отец исчез в бездне морских пучин, когда я был еще младенцем, и мать стала для меня центром, осью, вокруг которой вращалась вся вселенная. Ее тихий голос, пахнущий лавандой и старыми книгами, защищал меня от кошмаров, которые с детства преследовали меня в снах — снах о бездонных черных провалах между звездами.

Но осенью 1911 года в наш дом пришел истинный ужас. Мать слегла.

Логика и медицина бессильно опустили руки. Парижские доктора, которых я привозил на холм, лишь качали головами и испуганно отводили взгляды. Это не была чахотка или лихорадка. Ее тело увядало по какому-то чуждому, противоестественному закону. Кожа Элеоноры становилась бледной, почти прозрачной, словно пергамент, сквозь который проступали не синие вены, а странные, пепельно-серые нити. Она таяла на моих руках, и вместе с ней таял, распадался на куски мой собственный разум.

Я не спал неделями. Страх потери — удушающий, липкий, первобытный страх остаться одному перед лицом слепой и глухой бесконечности — стал моим единственным воздухом. Я смотрел на ее угасающий лик и понимал: если смерть заберет её, солнце больше не взойдет. Мир превратится в холодный склеп.

Глава II
«Первородная Мать»

В ночь, когда дыхание матери стало совсем тихим и прерывистым, я в отчаянии спустился в подземный архив особняка. Мой прадед, известный оккультист и путешественник, оставил после себя сотни запретных фолиантов. Руками, дрожащими от паранойи и горя, я перерывал груды пожелтевших рукописей, пока не наткнулся на безымянную тетрадь, переплетенную в темную шероховатую кожу.

Там, среди безумных геометрических чертежей и заклинаний на мертвых языках, я нашел главу, озаглавленную: «О Первородной Матери и отмене Великого Увядания».

Текст утверждал, что смерть — это лишь ошибка восприятия, искусственная граница, навязанная человечеству молодыми богами. До начала времен, до появления звезд, существовала Великая Матерь — Шуб-Ниггурат, Черная Коза Лесов с Тысячью Молодых. Она была воплощением самой жизни, буйной, безумной, не знающей увядания плоти, которая порождала формы без конца и никогда не позволяла им умереть.

В рукописи говорилось, что на самом дне нашего холма, в древних доримских гротах, ткань реальности тонка. И если принести правильную клятву, можно призвать крупицу этой первородной жизненной силы, способной обмануть саму Смерть.

— Я не отдам тебя, — шептал я в пустой темноте подвала, чувствуя, как страх потери перерастает в фанатичное, святотатственное безумие. — Если Бог забирает тебя, я заключу сделку с Бездной. Но ты будешь жить.

Глава III
«Право на смерть»

Я перенес исхудавшее, почти невесомое тело матери в подвальный грот. Она была в глубоком беспамятстве. Ее холодные пальцы, которые когда-то гладили меня по голове, защищая от детских страхов, теперь казались окоченевшими ветвями мёртвого дерева.

Я зажег чаши с масляной смесью, приготовленной по рецепту прадеда. Воздух грота мгновенно наполнился тяжелым, приторным запахом парного молока, прелой лесной подстилки и мускуса.

Я встал на колени перед алтарным камнем и начал читать латинские и шумерские слоги, которые причиняли физическую боль моему языку. С каждым произнесенным словом стены грота начали содрогаться. Глухой, вибрирующий гул пошел из самых недр земли, словно под холмом Сен-Мишель просыпалось колоссальное, вечно голодное брюхо.

Температура в подвале резко поднялась. Воздух стал липким, влажным. И вдруг из кромешной тьмы дальнего угла грота поползли Они.

Это были бледные, полупрозрачные, пульсирующие жгуты, напоминающие пуповины или корни гигантских растений. Они беззвучно скользили по каменному полу, источая слабое зеленоватое свечение. Мой разум кричал от ужаса, требуя прекратить этот кошмар, бросить всё и бежать, но страх увидеть мать мёртвой в гробу был сильнее любого космического ужаса.

Жгуты приблизились к постели Элеоноры. Они бережно, словно ласкающие руки, обвили ее бледные лодыжки, запястья и шею. Я увидел, как эти бледные отростки начали пробивать ее прозрачную кожу, проникая прямо в вены.

Мать резко открыла глаза.

В этих глазах больше не было человеческого разума. Радужка исчезла, уступив место бездонным, молочно-белым провалам. Она глубоко, судорожно вздохнула, и ее грудная клетка приподнялась. Сердце, которое секунду назад готово было остановиться, забилось вновь. Но этот стук... он был слишком частым, слишком громким, похожим на безумную дробь барабанов в диких джунглях.

Глава IV
«Лаванда»

Прошел месяц. Мать не умерла. Мой страх потерять её остался в прошлом, но на его руинах воздвигся новый, гораздо более изощренный кошмар.

Элеонора больше не вставала с постели, потому что ее тело перестало подчиняться законам человеческой анатомии. Первородная жизненная сила Шуб-Ниггурат, которую я впустил в наш дом, не просто исцелила её — она отменила саму концепцию стабильной формы. Плоть матери начала непрерывно, хаотично разрастаться и мутировать.

Ее руки удлинились, разделившись на множество мягких, слепых отростков. Кожа потеряла упругость, превратившись в огромную, колышущуюся массу, которая постепенно заполняла собой всю комнату. Из ее груди и живота непрерывно отпочковывались новые, бесформенные зачатки живой ткани, которые тут же рассасывались или превращались во что-то иное. Она была жива. О, она была более живой, чем любой из нас, в ней бурлила вечная, слепая, торжествующая биологическая сила Бездны.

Она не могла говорить. Из того места, где раньше были ее губы, теперь доносился лишь тихий, довольный, утробный хрип, напоминающий воркование сотен невидимых птиц или хлюпанье болотной жижи.

Каждую ночь я захожу в её комнату. Я больше не могу обнять её — я лишь прижимаюсь лицом к этой гигантской, теплой, пахнущей мускусом и лавандой массе пульсирующей плоти, которая когда-то была моей матерью. И эта масса медленно, нежно обволакивает меня своими теплыми, слепыми жгутами, баюкая, как младенца.

Я спас её. Смерть никогда не переступит порог нашего дома. Но теперь, глядя в окно на равнодушные звезды, я плачу от осознания того, что истинный ужас — это не смерть. Истинный ужас — это жизнь, которую лишили права закончиться. Жизнь, которая будет расти, пухнуть и плодиться в темноте этого холма до тех пор, пока сама вселенная не захлебнется в этом безумном материнском лоне.