М. Бибиков. Из записной книжки туриста по Италии

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ТУРИСТА ПО ИТАЛИИ
 

I. ПИФФЕРАРИ

За несколько недель до праздника Pождества Xристова с неаполитанской границы начинают сходиться в Рим пастухи, так называемые волынщики (pifferari), потому что играют на волынках, свирелях и кларнетах. В ночь накануне Рождества, они входят в базилику Санта-Мария Маджиоре, прежде кардиналов и даже самого папы; этим напоминают они вам, что ангел с вестью о рождении Христа прежде всех явился пастухам, и что пастухи первые пришли и поклонились Ему. На этом торжестве, в великолепнейшей из римских базилик, они пародируют очень живописно — но зато до праздника они уже успели надоесть вам до смерти: расхаживая попарно или группами по улицам Рима, они останавливаются перед каждым образом Мадонны (а здесь нет переулка, в котором бы не было их с дюжину), и начинают, приплясывая, петь и свистеть в свои инструменты. Сначала этот концерт забавляет вас; и слова, и голос песни довольно оригинальны, и вы с удовольствием бросаете им байоко, — но вообразите, что три или четыре недели сряду, по нескольку раз в день, вы обязаны выслушать один и тот же мотив — это просто становится мукой.
Костюм пифферари оригинален и до крайности живописен, — но и костюм этот наконец надоест вам. Если вы художник, то и в академии, и у себя в студии вы наверное перерисовали и переписали его во всех возможных положениях и поворотах столько раз, что наконец дали себе честное слово — не писать более пифферари. Если вы просто путешественник, то пифферари успеет надоесть и вам, потому, во-первых, что на каждом шагу он свистит и протягивает вам руку, а во-вторых, потому, что, осматривая студии, везде на стенах вы видите пиффераров, маленьких и больших, молодых и старых, играющих, отдыхающих и молящихся и пр.
Вы верно обедаете в траттории Дель-Лепре (зайца), а потому вы неминуемо должны несколько раз в день пройти по улице Кондотти или по пиацца ди-Спаниа, — а на этих улицах нет дома, в котором бы не продавались виды и костюмы римские, значит и нет окна, из которого бы не смотрел на вас пифферари, надувающий волынку; одним словом, пифферари преследует вас всегда и всюду, как совесть преследует преступника — это сравнение довольно верно, потому что волынка его будит вас еще до свету и не дает уснуть, терзая слух ваш знакомым мотивом.
Вот песня пиффераров, переданная подстрочно:

Ave Maria!
Мы многогрешные,
С горьким раскаяньем,
С теплой молитвою,
С плачем, рыданием,
К чистым стопам Твоим,
В прах повергаемся,
Молим прощения,
Во грехах каемся.


Ave Maria!
Дева небесная,
Мать Искупителя,
Будь Ты, — чистейшая,
Будь нам заступницей
У трона светлого
Сына родимого,
Судьи бесстрастного
И справедливого.

Вместо: будь нам заступницей, в подлиннике: будь нашим адвокатом!!


II. ОТКУДА ПРОИСХОДИТ СЛОВО ПАСКВИЛЬ

B конце 15-го столетия, в Риме, на пиацца Навонна, жил портной по имени Паскваль, который любил подтрунивать над проходящими мимо его мастерской, и забавлялся сочинением народных сатир, имевших в то время громкую славу. Бедный народ любил его за его веселость и доброе сердце, a патриции боялись его острот и едких насмешек. В день его смерти, в соседнем от дома его погребе, нашли древнюю статую  [1], изображающую Менелая, готового поднять на плечи тело Патрокла, убитого Гектором. Тысячи рук вынули статую из погреба и поставили с торжеством у дверей лавки покойного портного. Этакого рода порывы нередки в истории итальянского народа. Прозванная тут же статуею Паскваля, или, короче, Паскваль, она была избрана органом народных сатириков и всех недовольных тогдашним образом правления: они клали в руку Патрокла жалобы на патрициев, и бранные письма на известные лица, которые письма тогда же и получили название пасквилей.


III. ТЕАТР ФИАНО
 
В Риме, на площади Фиано, есть кукольный театр, о котором можно сказать: мал золотник — да дорог. Представления даются вечером, и зала, довольно обширная, всегда битком набита народом всех сословий и возрастов. Римские модистки в особенности страстные охотницы до кукольной комедии, вероятно, по причине дешевизны мест и потому, что театр Фиано находится в центре улицы Корсо, где помещаются модные лавки. Стечение модисток, по большей части молоденьких и хорошеньких, приманивает в этот театр кучу здешних paini (щеголей) и молодых prete (аббатов).
Сцена невелика, но премило убрана. Пьесы разыгрываются разного рода: и комические, и драматические, и даже трагические, всегда с великолепным спектаклем и с балетом в заключение. Пьесы эти, которые, большею частью, пишутся по поводу какого-нибудь особенного происшествия, случившегося в Риме (pi;ces de circonstance), сочиняются самим старичком импрессарио, известным остряком и балагуром.
Главное лицо в пьесе, какого бы содержания она ни была, занимает кукла, известная под именем синьора Кассандро, которую заставляет действовать и говорить также сам импрессарио. Рост с. Кассандро, как и прочих кукол, не превышает аршина и трех вершков; костюм его — красный бархатный кафтан старинного покроя, такого же цвета короткие штаны, полосатые чулки со стрелками, башмаки с пряжками, парик с кошельком и маленькая трех-угольная шляпа, — ни в каком случае не изменяется, играет ли он царя Агамемнона или повара Вателя; только в первом случае он надевает сверх шляпы венец, а во втором колпак — вот и все тут. Он очень мило и всегда кстати размахивает руками, качает головой, повертывает зрачками, хохочет, взявшись за живот, курит сигару и пр. Голос его, сиплый контральт, такой смешной, что заставлял меня смеяться даже тогда, когда я еще ни слова не понимал по-итальянски.
Эта кукла — душа театра. Ее выходки всегда остры, а телодвижения до того соответствуют выходкам, что заставляют хохотать до упаду маленьких и больших детей. Но бедному с. Кассандро, или, вернее сказать, самому импрессарио (par procuration), за его выходки, приходится иногда плохо и случается посидеть в тюрьме. При мне давали на Фиано фантастическое представление, с хорами, сражениями, балетом и проч. под названием: Лунобесие. В этой пьесе с. Кассандро является на осле и сражается с обитателями луны. Упрямство и капризный характер осла вошли в пословицу — он вывез его из-за кулис на сцену — и ни с места. Напрасно несчастный всадник бьет его дубиной, понукает голосом и ногами — глупое животное стоит себе неподвижно, упершись на передние ноги, понуря голову и расставя уши. Кассандро вышел из терпения, спешился (и как ловко спешился!), отвесил ему в последний раз сильный удар по морде, и, моргая глазами на публику, сказал: «В первый раз от роду вижу, что в Риме осел нейдет вперед!»
После представления сбиры отвели остряка в крепость Св. Ангела, где и продержали его несколько суток, на пище св. Антония.

*

Не прошло и года, как я написал это, меня во Флоренции уведомили приятели из Рима о смерти импрессарио театра Фиано и говорили об ней, как о происшествии, огорчившем весь город. Множество народа, всех сословий и возрастов, провожало гроб его, который римские модистки украсили цветами. Все плакали — и немудрено: всякий потеря с ним наслаждение каждого дня.
Другой импрессарио, также остряк и сам порядочный актер, занял его место — но увы! успех уже не тот. Хотя с. Кассандро, в первое представление по смерти старого импрессарио, и явился на сцену в полном трауре, но был освистан без милосердия. Новый импрессарио догадался, что Римляне нескоро забудут прежнего Кассандро, который умер вместе с своим старым другом, и решился заменить его другой куклой; теперь вместо Кассандро первые роли занимает Пульчинелло. Но уж это как-то всё не то.
Прощайте, голубчик синьор Кассандро! Благодарю вас от всей души за приятные минуты, которые вы мне доставили, и.... sit terra tibi levis.


IV. ТЕАТР ДЕЛЛА-ПАЧЕ

В Риме семь театров; театр Делла-Паче занимает между ними самое скромное место, но это здесь единственный театр, где даются народные пьесы, в которых только и можно увидать живого Пульчинелло, этот тип итальянского труса-слуги, простоватого, но хитрого, который год от году становится реже, а по этому самому и интереснее.
Другое лицо, не менее народное и любопытное, которое также можно видеть только на сцене этого театра, это: Мео (Варфоломей) Патакка, тип транстеверинца  [2]. Этому Мео народная молва придает все качества древнего Римлянина: красоту, силу, доброту, ум, неустрашимость и великодушие. Об нем есть целая поэма, написанная простонародным слогом и мастерски иллюстрированная гравером Пинелли, который сам был в своем роде Мео Патакка. В этой поэме повествуется, что, в половине прошедшего века, Мео задумал с толпою преданных ему товарищей и друзей (а весь транстевер любил и уважал его) — идти войною против Турок; разумеется, это великолепное намерение его не удалось, но жизнь этого Мео Патакка до того интересна своими перипетиями, что служит и до сих пор неисчерпаемым сюжетом для многих народных драм и комедий, которые с большим искусством даются на театре Делла-Паче. Одного имени Мео Патакка на афише уже достаточно, чтобы привлечь в театр многочисленную публику. Но увы! Люди — так называемые — порядочные не удостаивают его своим посещением! За то простой народ, или, что здесь называют — бирбачоне, мерканти ди кампанья (прасолы), карретьеры, модели, каффетьеры и проч. посещают его аккуратно. Эта публика не привыкла скрывать своих чувств, и выражает их, как говорят Итальянцы, alla casarecio, т.е. по-домашнему. Она хохочет во всё горло, свистит в ключи, аплодирует до истощения сил и рыдает на всю залу; она позволяет себе даже иногда разговаривать с актерами, а из ложи в ложу переговаривается вслух, нисколько не стесняясь.
Роль Мео играет такой молодец, какого не сыскать во всем Риме; прочие роли: товарищей его транстеверинцев, хозяек домов, сплетников и сплетниц, и все вообще исполняются здесь на театрах, называемых nobile (благородных).
Чтобы дать понятие об общности представления на сцене театра Делла-Паче, я, сколько возможно вернее, постараюсь перевести одну из афиш его, которая написана на простонародном языке (patrio):

ТЕАТЕР ПАЧЕ
Вечер в бенефис горбуна. Импрессарио этого известного театра в самом деле горбун и неподражаем в ролях сплетников  [3].
Хорошо тому жить, у кого бабушка ворожит, говорит мне мой кум Стефано, у которого скончалась бабушка, оставив ему в наследство старую юбку, — а я говорю: на Бога уповай, а сам не плошай. Поэтому-то я и имею честь уведомить почтеннейшую публику, что известный вам и всему свету и прочим другим странам горбун Филиппо Такконе и его ребята, надеясь на милосердие Божие и на усердие, с которым мы вытвердили наисамотруднейшие роли, чтобы понравиться просвещеннейшей во всем мире римской публике, — будут иметь честь дать следующее представление:
Сперва для начала Мео Патакка и Марко Пепе, прозванный жабой.
Об этой пьесе нечего вам толковать — она пойдет как по маслу, и роль жабы, по обыкновению, будет играть ваш покорнейший. Только для Марцеллы мы просим (и она сама просит) вашего великодушного снисхождения: эту важную роль будет в первый раз играть мадемазель N. N. (как говорят Французы) — но я, как крестный ее отец и честный католик, не продаю вам кошки за зайца. Она еще не совсем опытна и немножко, с позволенья сказать, глуповата на сцене, но за то мать ее, в переулке дель Кармине, под № 76, продает такое орвиэто (вино), что если вы его попробуете, то верно скажете мне: спасибо!
После этой пьесы, ребята мои, заслужившие имя римских Альцидов, обещали мне переломать себе спинные кости и разные другие члены для удовольствия и увеселения почтеннейшей публики. Потом они же, одетые по-китайски, пропляшут китайский танец с освещением бенгальским огнем.
Потом зададим вам новую комедию, в которой будет участвовать вся знакомая вам труппа актеров и актрис, — такую комедию, чорт возьми, что начнется нынче, а кончится завтра, и эта комедия называется по имени: Дон Джиованни, сладкоречивьий или каменный гость, с Пульчинелло, голодным слугой, испуганным появлением статуи коменданта.
Но это всё только цветочки, потому что, в заключение спектакля, вся труппа покажет вам кое-что такое — что и сказать нельзя. Вот и всё, больше ничего. Конечно, этого мало — но чем богаты, тем и рады.
Билеты в партер выдаются немедленно из кассы всем тем, которые бросят в неё 1 павел (50 к. ас.) за каждый. На счет же ключей от лож, смею уверить, что они будут продаваться за самую неумеренную цену.
Прошу вас всех, милостивые государи и государыни, пожаловать на бенефис вашего старого знакомца горбуна, — тех же из приятелей ваших, которые еще не имели случая восхищаться им, без церемонии хватайте за воротник или за что попало, и тащите к нему в театер. Да пожалуйста тащите как можно сильнее, так, чтобы пооторвать и фалды, и воротник, и проч., потому что ваш покорнейший Филиппо Такконе, кроме замечательного сценического таланта, обладаете неподражаемым искусством штопать платья и ставить их совершенно заново — в чем всякий и может удостовериться, пожаловав к нему, Такконе, в мастерскую, подле театра Делла-Паче, в дом под № 29.


V. ОБ ИТАЛЬЯНСКИХ АСКЕТИЧЕСКИХ ЖИВОПИСЦАХ

С самого начала эпохи возрождения искусств, т.е. со Стефано ди Кандиа и Чимабуе (1350), до самого Рафаэля (1520), живопись в Италии имела исключительно аскетический характер, даже первые произведения сего последнего носят на себе несомненный отпечаток этого духовного направления  [4].
Работая в тишине своих студий и келий, дозволяя себе копировать с натуры одни только околичности, первые мастера возрождения предоставляли довершать остальное воображению. Это-то постоянное напряжение воображения к одной святой цели и придает произведениям их что-то до такой степени не телесное, что они более походят на видения, чем на картины. В то время смотрели на живопись единственно как на орудие для изображения одного божественного; немногие посягали на мирские предметы, и то уже в начале XV столетия, когда римские, немецкие и венецианские мастера ввели весь мир в область искусства. Тогда художник, приступая к исполнению образа, исповедывался, причащался Св. Тайн, запирался в своей студии, и, в продолжение всего труда своего, постом и молитвою старался содержать себя постоянно в аскетическом настроении духа.
Со времени Рафаэля, громадность композиций, совестливое изучение анатомии, блеск колорита и наконец манерность Берниневской школы, которая перешла и в живопись, круто своротили итальянское искусство с прежней его стези, дав ему преимущественно направление внешнее, и мастера времени возрождения были забыты. Я слышал от флорентинских археологов, что большая часть их произведений была снята со стен галереи Медичи и палаццо Питти и отправлена в кладовые. Остались некоторые в церквах и в галерее делле Уффиции, и то для того только, чтобы не прервать исторической последовательности картин.
Наполеон, который, мимоходом сказать, не мог похвастаться изяществом вкуса, перевезя в Лувр образцовые произведения итальянских художников, и не подумал перевезти произведения бедных аскетистов. Вообще, даже в начале нынешнего столетия, на картины их смотрели как на предмет, любопытный только в отношении истории искусства.
Художникам Мюнхенской и Дюссельдорфской школ обязаны мы тем, что мастера возрождения вновь заняли свои почетные места. Овербек, по мнению многих, только тем и велик, что один из первых умел оценить их, указав на дивные красоты их святых композиций, и задумал школе своей дать то же духовное направление. Попытка благородная, но она не могла иметь успеха: для Италии миновала эпоха религиозности.
Изучение этих мастеров, в особенности начальников школ, (chefs d’e'cole), как-то: Чимабуе, Джотто, Беато Анджелико, Липпи, братьев Гирландайо и других, без сомнения, очень полезно всякому серьезному живописцу, а иконописцу оно, по моему мнению, даже необходимо. Какие светлые композиции! Что за изящная простота драпировок? Один рисунок не всегда безупречен, но всегда верен настолько, чтобы не портить общего эффекта.
Это чисто духовное направление живописи XIV и XV веков подготовило Рафаэля, как XVIII век подготовил Наполеона. Беcпрерывно-созерцательное настроение души своей Рафаэль облёк в строго-правильную форму, он изучил анатомию, произведения древних классических мастеров, расширил до того узкие пределы искусства и возвел его на недосязаемую степень совершенства.
Из всех мастеров возрождения никто так совершенно не выражали божественного, как доминиканский монах монастыря Сан-Марко во Флоренции, фра (брат) Бартоломео [правильно – Джиованни – М.Б.] да-Фиозоле, известный более под именем Беато (блаженный) Анджелико. Задушевный сюжет его, который он любил повторять, это венчание (in-coronazione) Святой Богородицы. Все кельи в монастыре Сан-Марко расписаны al fresco рукою Беато Анджелико, и венчание повторяется в них четыре раза, с незначительными изменениями: Спаситель на троне надевает венец на голову Пречистой Девы, Она сложила руки на грудь и готова упасть на колени. Сколько радости в Ее наполненных слезами глазах, поднятых на кроткий лик Спасителя! Сколько девической скромности и смирения в Ее позе!.. Надо быть непорочно-чистым, как был Беато Анджелико, чтобы задумать такую чистую композицию, и надо иметь очень испорченное сердце, чтобы не умилиться перед Нею до глубины души.
В галерее делле Уффиции стоит большой шкаф, в котором некогда хранилась церковная утварь; на дверях его в рост написаны ; la detrempe  [5] св. апостолы Петр и Павел. Все фигуры, выходящие из известной меры (немного менее пол-роста человеческого), Беато Анджелико выполнял слабее, а потому эти две, хотя и поражают вас своим чисто-иконным характером, но походят более на акварель чудовищного размера, и потому эффект их не совершенен; но велите кустоду отворить двери — и вас невольно обдаст священным трепетом: на золотом поле, Богородица прижимаете к сердцу Превечного Младенца, кругом ангелы играют на инструментах. Видение!
При одном воспоминании об этом образе, у меня слезы выступают из глаз. Умиление, которое лучами распространяет от себя эта божественная картина, невольно поражает всех. Все на нее засматриваются, и грансиньор и контадин, не говоря уже об артистах и русских мужичках, которых судьба приводит в эту галерею, и которые всегда перекрестятся, как отворят шкаф.
А как вам покажется, что я знаю многих порядочных флорентинцев, которые и не слыхивали о фресках Беато Анджелико в кельях монастыря Сан-Марко?

М. БИБИКОВ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1. Эта статуя, почитавшаяся одним из лучших произведений греческого резца, и теперь стоит подле палаццо Браски, но она жестоко пострадала от времени, а еще более от политических переворотов. Повторение ее — стоит во Франции, на площади Грандука, в лоджи деи-Ланци.
 2. Живущего по ту сторону Тибра.
 3. Это в афише.
 4. Эти произведения Рафаэля относятся к тем годам, которые провел он в мастерских Перуджино и Пинтуриккио.
 5. Как у нас и теперь еще пишут в Суздале, т.е. на яичном белке.

(Москвитянин. 1853.  Т. 2. № 7 (апрель). Отд. VIII. Смесь. С . 115–124).
 
(Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой)