Двадцать третье воплощение

 В 3457 году, в городе, которого ещё не существовало ни на одной карте моей прежней памяти, я должен был встретить самого важного незнакомца из всех, кого мне когда-либо предстояло узнать. 
 Я говорю «должен был», потому, что эта встреча долгое время существовала раньше меня самого: раньше моего осознания, как "Я есмь",раньше привычного образа, который мы считаем "своей формой присутствия", раньше мой анатомии и физиологии и связанных с этим ограничений и потребностей; раньше моего статуса и номера, то есть имени, фамилии; раньше даже той версии страха, которая обычно первой просыпается в человеке, когда ему сообщают, что он живёт уже не первую жизнь, а двадцать третью...

 К тому времени я носил облик молодого мужчины с маловыразительным , почти е запоминающимся для других  лицом — такие лица, природа или инженерия создают для тех, кому предстоит больше слушать, чем говорить,больше подчиняться, чем управлять.
  Мне было двадцать девять по биологическому  возрасту, но внутри меня бродили в виде спонтанных вспышек воспоминаний, осадки двадцати двух прежних существований: смутные очертания  забытых  улиц, невыразимый образ чего то эпохального от которого остался образ каких то руин, какого-то надгробного памятника... Были еще фрагменты, как засыпанные песком оазисы любви, которые не закончились, а просто были изъяты из круговорота времени.
 Я не помнил своих прошлых жизней последовательно.
  Воспоминания  жили во мне, как живут подземные реки под большой толщей различных наслоений.  Неосознаваемые, но  с огромным избыточным эмоциональным потенциалом эти воспоминания временами прорывались на поверхность моего сознания в виде  сновидений или внезапными дежавю, четким пониманием, что это когда то уже было со мною...Что я уже здесь когда то был...
Иногда во мне пробуждалась  беспричинная  нежностью к тем, кого я ак буд то бы  видел впервые...

  Город назывался Лор-Атхас.
Он был построен в разломе между материками, над поясом реликтового  испарения, где океан дышал в небо минеральным паром.
 Днём городские  башни-дома  казались выточенными из дымчатого стекла и остатками конструкций древних гигантских машинаримумов.
Ночью мегагадарас  растворялся в миллиардах биолюминесцентных жил и точек  — словно сам воздух там научился помнить свет.
  Лор-Атхас не строили в привычном смысле: его выращивали.
 Архитектурные формы подчинялись не проекту, а договору между нано материалами , водорослевыми композитами и особо сконструированными генной инженерией мицелиями грибов, которые обеспечивали связь с бесчисленными нейросетями  нейросетями городского инфоцентра.
Здесь у всего был свой характер и настроение: у зданий, у  мостов. У площадей  была даже функция  отвергать тех, кто входил в их границы с деструктивными ментальными конструктами.

 Я прибыл туда по приглашению Института Последовательных  Состояний Сознаний, хотя слово «приглашение» здесь слишком мягкое. Скорее меня вызвали — как вызывают свидетеля на суд, который старше всех законов.
За месяц до прибытия я получил сообщение, подписанное именем, которого не знал, но от одного его звучания у меня задрожали руки: Эна Вар

В письме было всего три строки:

«На двадцать третьем круге своих воплощений , вы будете готовы.
В 3457 году память откроется с приоритетов не прошлое, а к пониманию будущего.
Прибудьте в Лор-Атхас к дню Тихого Сдвига»

Я перечитал эти строки сто девятнадцать раз. Не знаю, почему я запомнил это число. Лучше не спрашивайте. Точно могу сказать не из суеверия. Скорее от охватившего меня  ужаса...

  Существовало множество теорий о реинкарнациях.
  Для одних это был биотехнологический процесс переноса паттернов личности.
  Для других — квантовая наследственность сознания, закреплённая в полях, которые наука ещё только училась измерять.
  Для третьих — религия, переодетая в научную терминологию, чтобы не выглядеть старомодной.     Но гарутгинтамы не принадлежали ни одной из этих систем. Они были исключением, из которого все теории выглядели провинциально. Если бы вы спросили, кто такие  эти  гарутгинтамы?
Моим бы ответом было бы протяжное  невнятное междометие, типа:- Э_э-э-э-э-...

  Впервые о них человечество заговорило спустя двести лет после Распада Границ, когда на спутниках Сатурна, в жидких подлёдных резервуарах и в солевых пустотах Венеры стали фиксировать сигналы, свидетельствующие о присутствии непонятной до этого формы сознания. Всё это шло в разрез с научными представлениями о жизни, о сознании.
  Гарутгинтамы не имели постоянной морфологии.
 Они не «входили» в среду, как входит завоеватель на чужую территорию.
 Они соглашались с ней. Их сознание облекалось в ту форму, которую позволяли условия: в плазменные вены, если среда была электрической; в колонии кристаллических нитей, если речь шла о минеральной матрице; в водные потоки и реакции, которые в них происходили, если носителем становилась жидкость; иногда — в плоть, если плоть выдерживала их присутствие.

 Проблема заключалась в том, что не существовало достоверного метода отличить Гарутгинтама от носителя, не знающего, что уже перестал быть только собой.

 По этой причине их боялись.Как боимся какого-нибудь вируса.
 По этой же причине ими восхищались из-за их невероятно высокого уровня сознания.
И по совсем другой причине их ждали, но конечно не все и только в определенных для этой встречи локациях...

Я не знал, почему письмо пришло именно мне, пока не увидел Эну Вар.

  Она ждала меня на террасе Института, где под прозрачным перекрытием текла подвешенная  в гравитационном поле река — узкая полоса воды в которой, как молнии сновали туда сюда быстрые форели.
  Люди в Лор-Атхас  давно привыкли к  подобным чудесам и потому проходили мимо, не поднимая глаз.
Эна стояла у самой кромки света, и первое, что поразило меня, — чувство узнавания, настолько древнее и стремительное, что я остановился, будто наткнулся на собственную смерть.
 Я даже мгновенно забыл о подвешенной реке и рыбках, которыми еще несколько секунд назад было захвачено моё внимание.

 Её лицо нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле.
 Оно было каким-то образом вымеренным и сделанным.
Словно каждая линия на нём появилась не в результате наследственности, а после долгого отбора смысла, наверное бы правильнее сказать "утвержденного проекта"
 Тёмные волосы были коротко острижены; кожа отливала тем бронзовым светом, который обычно дают экраны далеких планет; глаза казались серыми, но с каждым движением меняли свою окраску и глубину, как вода над рельефным сильно фактурным  дном.

— Вы опоздали на шесть жизней, — сказала она так, словно мы расстались с ней только вчера, где  у нас была договоренность встретится в 15-30, а я подошел в 15-37-мь...

Я хотел ответить остроумно, но ощутил, что шутка рассыплется  на отдельные слоги еще не успев покинуть мой речевой аппарат.

— Значит, в этой я всё-таки пришёл

Она кивнула, как будто именно это и надеялась от меня услышать это подтверждение.

— Да. В этой вы наконец выбрали страх, а не бегство.

Я не спросил, кто она.
Какая-то часть меня уже знала, что этот вопрос был бы слишком простым, указывающим а то, что я до сих пор прибываю в состоянии реинкарнационной амнезии.

 Мы долго шли по внутренним галереям Института.
 Стены там не отражали  наши лица — только нервную активность.Это нельзя было видеть, но это нельзя было не почувствовать.
 Когда я случайно повернулся к прозрачной панели лицом, то  вместо собственного образа увидел  мелькнувшее свечение нейронных зон, пульсирующих у меня  в голове.
Эна не объясняла ничего, пока мы не достигли Зала Конвергенции — сферического помещения, в центре которого висела тёмная капля вещества, не касавшаяся пола.
Она была размером с человеческое сердце и одновременно — больше всего пространства в котором пребывало.  Это опять свидетельство не моего зрения, а ощущение, которое бездоказательно возникало само по себе, где-то в районе сердца.
На это каплевидную субстанцию невозможно было смотреть долго: взгляд начинал соскальзывать, как если бы кто-то  не хотел быть  чьим то объектом  наблюдения..

— Это носитель? — спросил я

— Это приглашение, — ответила Эна. — Носителем будете вы

Тогда я впервые по-настоящему испугался. От моей макушки до пяток прошел незримый, но хорошо прочувствованный электрический заряд. Такое я уже переживал ни один раз в своих прошлых...

 Эна объяснила то, что, возможно, следовало скрывать от любого человеческого рассудка.
Мои двадцать две прошлые жизни не были цепью случайных рождений.
  Они были серией подготовок. В каждой из них сознание проходило через особый тип обстоятельств: через войну, через одиночество, через потерю языка, через экстаз, через телесную ограниченность, через власть, через зависимость, через любовь, которую нельзя удержать, через смерть, которую нельзя красиво оправдать.
 Всё это формировало не моральный опыт, а проницаемость. Меня готовили к контакту с формой разума, которая не может быть воспринята существом с единственной, жёстко закреплённой идентичностью.

— С гарутгинтамом, — сказал я

— С тем, кого вы уже встречали, — поправила Эна

Мне показалось, что воздух в зале стал тяжелее

— Когда?

— Ещё не наступило

Это был тот редкий ответ, который не вызывает недоумения, а мгновенно находит внутри вас место, словно ждал там много лет.
 Я понял, что письмо не заманило меня в будущее. Оно вернуло меня к событию, которое всегда находилось впереди, но определяло всё, что осталось позади и то. что происходило прямо сейчас...

Эна активировала сферу. Тёмная капля раскрылась, как раскрывается зрачок у существа, впервые увидевшего свет после тысячелетней слепоты.
По залу прошёл низкий, почти телесный резонанс.
Я не услышал звук — я вспомнил его. Сразу. Без перехода

И тогда во мне заговорили все мои жизни...Я не знаю, не понимаю, как я смог тогда не упасть, не потерять сознание, не сойти сума...

Это были не слова...  Это были совпадения. Впрочем, это всё неточно, это только слова...

 Я увидел женщину в первично-искусственной  колонии на Титане, которая, умирая от разгерметизации.
Она  улыбалась будучи совсем одна. Словно, окружающая её пустота была ей хорошо знакома, более того была с ней в близких отношениях.
  После этого я  увидел слепого мальчика в пустынях Новой Сахары, рисующего на песке карты мест, где никогда не был.Эти карты изобиловали массой подробностей.
   Ещё я  увидел старого архивиста в подземной библиотеке Марса, который всю жизнь переписывал одни и те же семь фраз, не понимая, кому их адресует.
 Потом в моём сознании мелькнул образ  воина, отказавшегося убить пленённое существо, потому что в его молчании ощутил слишком родное достоинство.
 Его образ сменился  картиной в которой какая-то женщина импровизировала на старом клавесине.  Эти импровизации повторяли спектральный рисунок неизвестного сигнала, пойманного на орбите Нептуна. Все видения  были мной. Все они ясно проявили себя в моем сознании  в этом зале...

А потом я увидел его

Или её?

Или то, для чего оба местоимения были бы всего лишь бедной  уступкой человеческому мировоззрению.

Сначала мне показалось, что в центре зала поднимается столб воды. Затем — что это  была вовсе не вода,а дым. Затем — что это множество тончайших металлических ветвей. Затем — что это лицо, собранное из чужих воспоминаний. Форма менялась не хаотично, а с мучительной точностью, как будто разум по ту сторону искал способ стать для меня более менее допустимым.
Передо мной возникал  ни то ребёнок,  ни то старик, ни  то существо без возраста; ни  то женский профиль, с которого осыпались кристаллические чешуйки света;  ни то рой светящихся мембран; ни  то почти человеческая фигура, у которой отсутствовала тень

Но самое страшное заключалось не в его  изменчивости.
Самое страшное — я узнавал его...
Это был я сам. В это было трудно поверить. И в тоже время, где-то внутри меня возникло ясное понимание, что То, что я вижу, как нечто внешнее, есть внутри меня...
  После этого переживания, мои ноги  подкосились, но прежде чем они отказались выполнять свою функцию  моё сознание погрузилось в чистый свет...