Екатерина Дашкова о правлении Екатерины Великой

           После смерти моей матери, когда мне было два года, мой отец, граф Роман Воронцов, всё моё воспитание оставил на попечение моей бабушки. А затем с четырёхлетнего возраста, я воспитывалась в доме моего дяди, сначала вице-канцлера, а затем канцлера графа Воронцова, старшего брата моего отца. В его доме я воспитывалась вместе с его единственной дочерью, будущей графиней Строгановой. Мои две родные сестры уже с малолетства были фрейлинами императрицы, и воспитывались при дворе. Моим крёстным отцом был император Пётр-3, а крёстной матерью императрица Елизавета, дочь Петра Великого, которую моя мать всегда снабжала деньгами, во-времена Анны Иоанновны, помогая ей во-всём, когда ей не хватало денег на содержание дома. С Екатериной-2, которую справедливо нарекли Великой, я познакомилась ещё до моего замужества в 15-лет, с князем Дашковым.  Когда она тогда великая княгиня со своим супругом, будущим императором Петром-3, однажды приехали в наш дом, чтобы провести вечер. Мы сразу почувствовали взаимную симпатию. Она покорила меня своим обаянием, постоянно осыпала любезностями и очаровывала своей беседой. Возвышенность мыслей, знания, которыми она обладала, запечатлели навсегда её образ в моём сердце, и воображении, и я привязалась к ней, видя в ней натуру богато одарённую природой.  В этот вечер она постоянно говорила только со мной.
                Император Пётр-3 относился ко-мне как к капризному и глупому ребёнку. Однажды на приёме он заявил австрийскому и прусскому посланникам о том, как в бытность свою в Килле, в Голштинии, он получил приказание отца, выгнать из города богемцев. Взяв эскадрон конницы и роту пехоты, он прогнал их в мгновение ока. Послы были как на иголках. Наклоняясь, я тихо сказала по русски, что не следует рассказывать подобные истории иностранным посланникам, и что если в Килле и находились нищие и цыгане-мошенники то, чтобы их прогнать, несомненно, довольно было бы послать несколько полицейских, а вовсе не его, тогда ещё дитя. ( Надо понимать, что я всегда разговаривала с императором Петром-3 тоном глупого, упрямого ребёнка и называла его «папа»).
- Вы маленькая дурочка, - сказал он, - и всегда со мной спорите.
Он был уже сильно пьян, и я не сомневалась, что утром он уже ни о чём не вспомнит.
А однажды император  Пётр-3 завёл речь о прусском короле Фридрихе Великом, который был ему кузеном. И к удивлению всех присутствующих напомнил секретарю высочайшего Совета Волкову, как часто они вместе смеялись над теми секретными решениями и приказами, которые посылались в действующую армию, и не приносили успеха, из-за того, что о них заранее сообщалось прусскому королю. Волков краснел и бледнел. Пётр-3 ничего не замечая, продолжал похваляться дружескими услугами, которые он оказывал прусскому королю, передавая секретные сведения о мерах, принимаемых Советом, полученные от Волкова. К тому времени император Пётр-3 уже заключил мир с прусским королём, высказав просто неприличную радость по этому поводу, и решив отпраздновать это событие торжественным обедом. Во-время обеда,  Пётр-3 устроил скандал, когда императрица Екатерина-2 не стала вставать в честь прусского короля. Он во – всеуслышание назвал её дурой.
                Тем временем зрел заговор с целью свержения Петра-3, который у многих не пользовался большим уважением. Я приняла в этом участие, и полностью открылась в этом перед моим дядей графом Панином, который был воспитанником наследника великого князя Павла. Мой дядя, как всегда стоял за законность, и за совместные действия с Сенатом. Тогда я согласилась с ним, что Екатерина не имеет права на трон и по требованию закона императором должен быть провозглашён её сын, а ей до его совершенствования следует быть регентшей. Но позднее я стала поддерживать стремление Екатерины стать полноправной самодержицей, и никогда не пожалела об этом, учитывая каким вырос наследник трона. В результате переворота Пётр-3 отказался от прав на корону, и просил императрицу назначить ему место для пребывания его и нескольких приближённых ему людей, не забыв упомянуть нужные ему съестные припасы, бургундское вино, трубки и табак.
Из этого можно понять, каким был этот человек.  Пётр-3 не был злым, но его ограниченность, недостаток воспитания, интересы и природные склонности свидетельствовали о том, что из него вышел бы хороший прусский капрал, но никак не государь великой империи.
                В это время петербургский двор был весьма интересен. Почти каждый день появлялись новые лица, те, кто получил должность после переворота и люди, возвращаемые из ссылки, куда они попали ещё при императрице Анне, со-времён правления Бирона или в царствование Елизаветы. Этих опальных помиловал и вызвал ещё Пётр-3. Вернулся бывший канцлер Бестужев, которому император Пётр-3 успел вернуть конфискованное имущество, привилегии, и присвоить звание генерал-фельдмаршала. Само появление бывшего канцлера во дворце в фельдмаршальском мундире, хотя он никогда не служил в армии, привлекло всеобщее внимание. Придворные откровенно  потешались над этим. Сама императрица Екатерина-2 представила нас друг другу словами: «Это княгиня Дашкова! Можно ли было представить, что короной я буду обязана юной дочери Романа Воронцова». Бестужев был врагом моего дяди, меня тогда поразило фальшивое выражение его умного лица. После смерти Петра-3, которого убили по собственной инициативе братья Орловы, они и Бестужев стали моими непримиримыми врагами.  Неслучайно в это время стали распространяться в Петербурге и в столицах некоторых европейских государств,  клеветнические слухи о происхождении императрицы. Что якобы на самом деле её отцом был камергер, генерал-поручик И.И. Бецкий, незаконный сын князя Трубецкого, который в юности жил в Париже, где познакомился с матерью Екатерины-2. А также слухи о том, что я участвую в заговоре с целью свержения уже Екатерины Великой. Эти слухи специально распространялись врагами России, чтобы вбить клин между нами, и навсегда рассорить нас. Словно я, рискуя своей жизнью, способствовала возведению её на престол только для того, чтобы уже на следующий день заняться её свержением. Как позднее выяснилось, в распространении этих клеветнических слухов активное участие принимали, в том числе, и послы некоторых иностранных государств.
После коронации Екатерины-2, я была пожалована статс-дамой, а мой муж был произведён в камер-юнкеры в чине бригадира, за ним был также оставлен кирасирский полк. В это время Бестужев и ещё несколько человек, явно с согласия Орлова, выступили со странной инициативой, они написали прошение императрице, в котором, ссылаясь на слабое здоровье великого князя, покорно и настоятельно просили её величество выбрать себе мужа. Когда Бестужев пришёл с этим прошением к моему дяде графу Воронцову, чтобы и он его подписал, дядя заявил ему, чтобы он его не беспокоил такими немыслимыми и бессвязными проектами, что он вообще не желает слушать об этой странной выдумке, грозящей спокойствию всей страны. Дядя тут-же доложил об этом императрице, которая заявила, «что никогда не возлагала на старого интригана подобного поручения». В это время мой муж был направлен императрицей в Польшу, способствовать возведению на престол Понятовского. Стараясь выполнить это поручение, супруг мой заболел и пал жертвой усердия, с которым исполнял любое поручение императрицы. Я вынуждена была уехать в деревню под Москвой, где поселилась в маленьком доме. Благодаря моей бережливости, продаже драгоценностей и столового серебра все долги мужа были уплачены в течение пяти лет. В свои 20-лет, я была вынуждена отказывать себе во-всём и жила с детьми на 500 рублей в год. Вскоре, чтобы поправить здоровье детей я как статс-дама получила разрешение выехать за границу на два года.
                А, когда я вернулась в Петербург, Орлов уже более не был фаворитом. Императрица была так добра, что послала узнать о моём здоровье и передала 10-тысяч рублей на первые нужды. А вскоре прислала мне ещё 60-тысяч рублей на покупку земли. У моего дяди генерала Еропкина я познакомилась с генералом Потёмкином, который был не просто фаворитом, но и близким другом императрицы. В это время я слишком много делала для императрицы наперекор собственной выгоде, чтобы не стать мишенью для злобы и клеветы со стороны своих врагов и недоброжелателей. Не удивительно, что императрице вскоре донесли что Мировича, который стал знаменитым своим преступным и нелепым замыслом вернуть престол заключённому в Шлиссельбургской крепости Иоанну, видели выходящим из моего дома, в котором проживал и мой дядя генерал Панин, до отъезда императрицы в Ригу. Как сенатор и член Совета, генерал Панин ежедневно принимал большое число посетителей и челобитчиков, я вообще не видела его посетителей, и не знала кто они такие. Генерал Панин обо всём доложил императрице, что Мирович приходил к нему из-за дела в Сенате, к тому же он служил у него адъютантом в полку, которым командовал генерал в Семилетнюю войну. Он описал Мировича, как хоть и предприимчивого, но самонадеянного невежду. Что своим скудным умом Мирович не мог понять ни обширности, ни сложности того замысла, который, по его мнению, было легко привести в исполнение. Вскоре я снова уехала за границу, чтобы завершить воспитание сына, и дать ему классическое образование.
                В Гааге я посетила знаменитого врача доктора Габеуса, где неожиданно встретила князя и княгиню Орловых. Затем с Орловым я встретилась в Брюсселе, где он остановился перед отъездом в Париж и Швейцарию, куда его жену направили для лечения. Его сопровождали господин Мелиссино, куратор Московского университета, с женой и племянником, фрейлина Протасова и мадемуазель Каменская. Князь Орлов заявил, что он пришёл как друг. Устремив глаза на моего сына, он сказал:
- Жаль князь Дашков, что меня, видно не будет в Петербурге, когда вы туда приедете. Не сомневаюсь, что вы возьмёте вверх над фаворитом, а поскольку в течение некоторого времени я имел поручение вести переговоры с отставленными фаворитами и утешать их, я бы сделал это с большим удовольствием, если бы своё место он уступил вам.
Прежде чем сын придумал, как ему ответить. Я, услышав эти странные слова, поспешно отправила его из комнаты (поручив срочно написать записку врачу), когда сын вышел, я сказала Орлову, что не понимаю, как он мог обратиться с подобными словами к 17-летнему юноше и бросить тень на свою государыню. Я попросила Орлова никогда больше не говорить подобным образом в моём присутствии, и тем более с моим сыном, который воспитан в духе глубокого уважения и преклонения перед императрицей, его крёстной матерью. И выразила надежду, что слово «фаворит» не будет иметь касательства к моему сыну в ином значении, нежели «любимец порядочных людей». Орлов отвечал в своём стиле, и его слова недостойны повторения.  Но позднее, по предложению графа Орлова, мы помирились и стали друзьями. И больше никогда он давал мне повода усомниться в этом.
                Там за границей я получила письмо от императрицы. Она уверяла меня, что всегда принимала самое искреннее участие в моих детях, по приезде в Петербург мой сын будет устроен так,  что я останусь довольна, а пока она назначает его камер-юнкером с чином бригадира. Я поспешила ответить, что прошу её ни в коем случае не определять сына ко двору, ибо образование им полученное, не было направлено на воспитание царедворца, что она исполнила бы моё самое заветное желание, если бы определила его в гвардию, для прохождения военной службы, к которой он, безусловно, имеет призвание. Я закончила своё письмо императрице заверениями, что вернувшись через год, буду полностью в её распоряжении.
                В 1782 году после возвращения в Петербург, так как я не имела своего дома, мне пришлось поселиться на своей даче в Кирсанове. Мой сын указом императрицы был произведён в чин капитана-поручика лейб-гвардии Семёновского полка. Он назначался адъютантом фельдмаршала Румянцева. В 1783 году он получит чин полковника. А также её величество жаловало мне местечко Круглое с угодьями и 2500 крестьян. Это имение принадлежало гетману Огинскому, и была весьма значительным, так как располагалось по обоим берегам реки Друцы. При первом разделе Польши, и присоединении к России бывшей  великорусской провинции Белоруссии по этой речке была установлена граница. Вследствие этого, большая часть земель и лесов деревни осталась в Польше. Но никто не посчитал необходимым довести это до сведения императрицы. Она осталась в убеждении, что ко мне перешло всё графство Круглое. Как же я была удивлена, когда поехав туда, увидела крестьян, мало похожих на людей - грязных, ленивых, пристрастившихся к пьянству. Не было топлива, чтобы работал маленький винокуренный завод, и нужно было обращаться к соседям за дровами. Не было и никакого водного сообщения для перевозки припасов. На 9-душ приходилось по одной корове и на 5- душ по одной лошади. Мне  пришлось долго откладывать средства, чтобы потом направить их для того, чтобы привести имение в относительно нормальное состояние.   
                Вскоре императрица предложила мне занять пост директора Академии наук. Я была настолько удивлена, что это лишило меня на некоторое время дара речи.
- Нет, государыня я не хочу принять должности, превышающей мои способности, - отвечала я. – Если вы не смеётесь надо мной, то скажу, что помимо других причин, именно преданность вам не позволяет мне подвергать себя риску стать смешной и даже достойной порицания в случае такого вашего выбора.
Чтобы переубедить меня императрица слукавила, сделав вид будто предполагает, что я больше не люблю её и оттого не хочу исполнить её желание.
-Поставьте меня во-главе ваших прачек, - сказала я ей,- и вы увидите с каким усердием я буду служить вам.
- Это вы смеётесь надо мной, предлагая себя на должность, столь для вас низкую.
- Ваше величество, всё-таки вы ещё не вполне меня знаете: я достаточно тверда, чтобы считать, что любая порученная вами должность возвысится, когда я займу её. Как только я возглавлю ваших прачек , это место станет весьма достойным в глазах двора и мне начнут завидовать. Я не умею стирать, ни отбеливать бельё, но ошибки, допущенные мной по незнанию этого дела, последствий иметь не будут, тогда как всякая ошибка, совершённая Директором Академии Наук, неизбежно окажется серьёзной и навлечёт нарекания на государя, его избравшего.
Её величество, опять возразило мне, предложив припомнить тех, кто исполнял эту должность ранее, чтобы убедиться в том, что их способности были много ниже моих. На это я ответила:
- Тем хуже для тех, кто так мало себя уважает, что берётся за дело, к которому не способен.
- Оставим это, наконец,- сказала императрица. – Все глаза обращены на нас, а  ваш отказ меня больше убеждает, что я не могла сделать лучшего выбора.
Вернувшись домой, я написала письмо императрице, пытаясь добиться её отказа от этой идеи. Письмо было окончено уже около полуночи, но страстно желая быстро покончить со-всем этим, я поехала к князю Потёмкину, которому заявила, что не хочу, не могу принять это предложение, не погрешив против себя самой.
- Вот письмо, прочтите  князь, затем я его запечатаю и оставлю вам, чтобы вы приказали передать его императрице, как только она проснётся.
Прочитав письмо, князь Потёмкин разорвал его на четыре части. Я задохнулась от удивления и гнева.
- Как вы смеете, милостивый государь рвать письмо, адресованное её величеству, - воскликнула я.
В ответ он сказал:
- Выслушайте меня княгиня, прежде чем негодовать. Вы любите императрицу, в этом никто не сомневается, почему же вы хотите рассердить и огорчить её. Я уже говорил вам, что последние два дня она только об этом и мечтает. Впрочем, вот перо – если вы не хотите позволить переубедить себя, то написать заново – небольшой труд. Я говорю с вами как человек вам преданный, и хочу прибавить, что её величество видит в этом назначении вполне естественное средство приблизить вас к себе и удержать в Санкт-Петербурге, ей наскучили дураки, которые её окружают.
Я перестала сердиться на князя, и сказала, что напишу более умеренное письмо, а утром отошлю его со-своим камергером во-дворец, для передачи императрице, но прошу поддержать меня в попытках изгнать из помыслов её величества эту нелепую идею.
Вернувшись к себе, я написала новое письмо, и рано утром отправила его императрице, в ответ, получив от неё записку, где не было много любезных слов, но было нечто положительное о принятии моего отказа. Но к вечеру мне принесли письмо от обер-шталмейстера графа Безбородко, вместе с копией уже направленного в Сенат указа императрицы о моём назначении директором Академии Наук.  Тем же указом упразднялась комиссия, созданная недавно для управления Академией в связи с жалобами профессоров и других служащих на господина Домашнева. Причина конфликта состояла в том, что он, не обладая необходимой компетенцией, давал им указания и контролировал их научную деятельность, сам назначал почётных членов Академии наук, и задерживал выплату жалованья профессорам. В письме графа Безбородко, кроме  прочего, говорилось также следующее: «Её величество приказало мне уведомить вас княгиня, что вы можете обращаться к ней со-всеми делами, касающимися того учреждения в управлении которым вступаете, и что она всегда готова устранить любые препятствия и затруднения, какие могут вам встретится». Я направила в канцелярию Академии наук распоряжение сохранить ещё на два дня прежнее управление, но незамедлительно прислать мне сведения об отделах, деятельность которых связана с типографией, сообщить имена хранителей библиотек и различных кабинетов. Лицам, стоящим во-главе этих отделов, надлежало прислать мне отчёт о том, что им было поручено и чем они занимались.
                Утром следующего дня я отправилась в туалетную императрицы, где собирались секретари и лица, возглавляющие различные ведомства для получения распоряжений. К моему удивлению ко-мне подошёл Домашнев и выразил готовность объяснить мне мои обязанности. Изумлённая его бесстыдством, я сказала, что первейшей своей обязанностью считаю заботу о славе и процветании Академии. В тот момент, когда он что-то отвечал мне, императрица приоткрыла дверь, но увидев нас, сейчас же её закрыла и позвонила в колокольчик. Дежурный камергер быстро вошёл к ней. Вернувшись, он сообщил, что государыня приказывает мне пройти в её комнату.
- Очень рада вас видеть, - сказала императрица.- Пожалуйста, поведайте, о чём могло толковать с вами это животное - Домашнев?
- Он ваше величество давал мне некоторые советы, как себя вести в новой должности.
Императрица стала уверять меня, что она горда своим выбором.
- Это очень лестно ваше величество, - сказала я,- но вам скоро надоест водить слепого: ведь во-главе наук вы поставили человека совершенно не сведущего в науках.
- Перестаньте смеяться надо мною, - ответила государыня, - надеюсь, вы в последний раз говорите со мной подобным образом.
                За одиннадцать лет пребывания в должности Директора Российской Академии наук и Петербургской Академии, а я была единственной женщиной в истории России, занимающих эти посты, по моей инициативе было издано полное собрание сочинений М. Ломоносова. Был издан Словарь Академии, первый толковый словарь русского языка.  Под моим наблюдением были изданы 43-сборника «Российский театр» или полное собрание всех российских театральных сочинений, из 173-пьес, в нём были напечатаны драматические сочинения Ломоносова, Сумарокова, Фонвизина, Княжнина и других авторов. Мною были основаны литературно-общественные журналы. Кроме того, я лично осуществила перевод отрывков из философского трактата Гельвеция «Об уме», познакомила русских читателей с литературно-эстетическими взглядами Вольтера, переведя его «Опыт об эпической поэзии». В журналах  печатались художественные сочинения императрицы, а также и мои прозаические и стихотворные сочинения, и пьесы. Я поддерживала связь со многими европейскими учёными, это помогало развивать международные связи русской науки.  По моей инициативе были организованы многие научные экспедиции и улучшены условия труда русских учёных. Была налажена учебная и научно-просветительская деятельность Академии. При Академии были открыты публичные чтения общедоступных курсов: ведущие учёные стали читать лекции по основным отраслям естественных и точных наук. Академики теперь не должны были сообщать, как это было раньше, за границу, о своих личных открытиях и наблюдениях, пока Академия их не опубликует и тем самым не приобретёт славу, а государство не использует эти открытия в практических целях. Я разработала Устав Российской Академии изящных искусств, главной задачей которой стало очищение и обогащение русского языка. Нередко я  выступала в печати по морально-этическим проблемам. А также принимала личное участие в любительских концертах, как певица, и как пианистка.
                Некоторые считают, что Россия должна быть благодарна Петру-1, ибо он создал наше государство. Но это не так, такую репутацию создали ему во-многом иностранные писатели, именно они из тщеславия провозгласили Петра-1 творцом возрождаемой России в надежде и самим приобщиться к его мнимой славе создателя. Задолго до рождения Петра-1, Россия покорила Казанское, Астраханское и Сибирское царства. Русь победила наиболее воинственный народ, известный под именем «Золотой Орды», обладавший неисчислимым количеством золота, и украшавший им своё оружие.  Искусство древней Руси находило убежище с монастырях, где по сей день хранятся шедевры живописи, созданные в то далёкое время. Наши историки оставили больше рукописей,  чем все европейские вместе взятые уже 400-лет назад. Разрушенные Батыем церкви уже тогда были покрыты мозаикой.
Нам говорят, но Пётр-1 приблизил Россию к Европе. Но великая держава с такими источниками богатства и возможностями, какими располагает Россия, не испытывает нужды приближаться к чему-либо. Страна столь изобильная и хорошо управляемая, как моё отечество, сама притягивает к себе всё, что ей угодно. Если о России ничего не знали в те времена, это лишь доказывает невежество либо беспечность европейских государств, не знакомых со-столь огромной страной.  Пётр-1, конечно,  был гениальным деятелем, его стремление к совершенству не знало предела, но полное отсутствие воспитания позволило его пылким страстям возобладать над разумом. Вспыльчивый,  грубый и деспотичный, он со-всеми без различия обходился, как с рабами, удел которых – постоянное страдание.  Невежество не позволило ему  понять, что большинство новшеств, насаждаемых им с помощью насилия, со-временем привились бы мирно, путём обмена, торговли и примера других стран. Если бы он не ценил столь высоко всё иностранное, то не уничтожил бы бесценные особенности характера наших предков. Он не ослабил бы непреложность законов и уважение к ним, если бы не менял их так часто (даже свои собственные). Он подорвал основы Уложения своего отца, заменив их деспотическими законами, часто им самим же отменявшимися. Он уничтожил почти полностью свободы и привилегии, как дворян, так и слуг, которые раньше могли обратиться в суд, в случае крайнего принуждения. Пётр-1 ввёл военизированное управление, которое, безусловно, является самым тираническим. Из мелкого тщеславия заслужить славу создателя он торопил постройку Петербурга самыми жестокими средствами: тысячи рабочих погибли в болотах, а дворяне разорялись, вынужденные предоставлять крестьян на строительные работы и обязанные возводить для себя в Петербурге каменные дома, независимо от желания иметь их.  Он построил адмиралтейство, хотя уровень воды в Неве настолько низок, что на верфях сооружают лишь корпуса военных судов, которые затем по мелководью с великим трудом перетаскивают в Кронштадт. Пётр-1 не должен был этого делать, зная, что большие и сильно нагруженные корабли не смогут дойти до Петербурга. 
При Екатерине Великой Санкт-Петербург увеличился в четыре раза, здания стали намного роскошнее, и всё это без насилия, поборов, не вызывая никаких неудовольствий.  Нам говорят, как это замечательно видеть монарха, работающего простым рабочим на верфи. Но время государя слишком дорого, чтобы тратить его на работу, которую мог бы выполнить и простой рабочий. Пётр-1  мог привлечь не только плотников и строителей, но и адмиралов. Он работал в Саардаме плотником, пренебрегая государственными делами и калеча русский язык голландскими терминами, которыми буквально начинены все его указы, относящиеся к морскому делу.  У него не было никакой необходимости посылать дворян за границу изучать ремёсла садовников, кузнецов, шахтёров и так далее, поскольку каждый дворянин с удовольствием предоставил бы трёх или более крестьян, дабы обучить их этим ремёслам.
                После смерти Екатерины Великой, император Павел-1 освободил меня от должности и более того отправил в ссылку в деревню в имение моего сына в Новгородской области. Но вскоре Павел-1 разрешил вернуться в Калужское имение, а потом предоставил полную свободу.
Павел-1 был тщеславным болтуном, со-своим прусским капральством и тем сверхъестественным значением, какое придавал своему сану. Трусливый и подозрительный, он постоянно бредил воображаемыми заговорами против него, а его своевольные поступки диктовались настроением минуты. К несчастью, слишком часто они были жестокими и необузданными. Как мало напоминала ежедневная жизнь придворных Павла жизнь тех, кто имел счастье стоять близко к Екатерине Великой. Не роняя достоинства, она была всем доступна, и к ней относились без раболепной и боязливой почтительности. Благоговейное уважение, согретое любовью и благодарностью, было тем чувством, которое рождало близость  к ней. Любезная, приветливая и весёлая в своём интимном кругу она желала, чтобы об её высоком сане забывали. Но если бы это и было возможно, убеждённость каждого в её превосходстве, дарованном самой природой, повелевала бесконечно уважать её ум, её личность.  Но в начале правления Павла-1 у моего сына сложились хорошие отношения с императором. Он даже был назначен командиром корпуса. Но потом его император Павел-1 обвинил во вмешательства «не в свои дела», и он был уволен в отставку.
(Кстати, в последнее время снято очень много сериалов и фильмов, о правлении Екатерины Великой, в том числе сериал «Великая», которые, к сожалению, не соответствуют исторической действительности.  Образы Екатерины Великой и Екатерины Дашковой в этих фильмах показаны в искажённом виде и не соответствуют историческим фактам. И их трактовка,  во-многом, противоречит долговременным интересам России.)