Витки одной спирали 23

РОБЕРТ
Рано утром в мою дверь поцарапалась Рэйчел. Не разбудила - я и спал - то всего часа три. Думаю, и она тоже.
- Да, Рэйч, заходи, можно.
- А как ты догадался, что это я? - она приоткрыла дверь и сначала просунула только лохматую от подушки голову.
- Господи! Ну, а кто ещё? Мама в дверь не скребётся, отец не ночевал, и он тоже скрестить не будет, а Рэй так топает, когда ходит, что у меня колонки начинают выдавать клиппинг. Заходи, садись.
Сестрёнка проникла в комнату вся, и я увидел, что она ещё не одета - в жёлтой своей пижаме с крокодилами. Пижаму подарил Уилсон. Не Грег - Джеймс. Он всегда больше любил делать подарки, чем получать, и деньги у него на этот случай водились. Так что мы просто пользовались, иногда отдариваясь какой-нибудь весёлой чепухой - например, Рэйчел в последний раз сделала ему на груди боди-арт с фотографии Лав, где она сидит с бананом в руке и венком из одуванчиков на голове. Это когда мы ездили на пикник всем нашим табором, включая Рики и близнецов, и фотографировал Грег. У меня тоже осталась уникальная фотография, на которой мама сидит на мотоцикле Грега, а Хаус показывает ей, как и куда нажимать. И оба весёлые-превесёлые, раз в три года такими бывают.
Боди-арт Уилсон, конечно, давно смыл, но, если понадобится, Рэйчел снова нарисует всё, что угодно - она универсал, хотя по профилю всё-таки пейзажист.
Я подвинулся, давая ей место, и Рэйчел села на кровать, поджав одну ногу. Это у неё привычка с детства - во всяком случае, с тех пор, как я её знаю, потому что сестрица старше меня почти на пять лет, и что с ней было до этого возраста, я мог узнать только по маминым рассказам. Например, ей некогда нравились мультики про пиратов, она и сейчас иногда зовёт Хауса "Капитан Бурая Борода", и ему это нравится. Тут я ей завидую, мне такие вольности в отношении отца в голову не приходят.
Надо признать, я вообще туговат на ловкость общения. Вот и сейчас. Стоило мне, пожалуй, первому заговорить, но я не знал, как. "Как ты?" казалось глупым, всё остальное - неловким. И пересидел-таки – вернее, даже перележал - она заговорила сама:
- Роб, я не знаю, что мне делать...
- Ничего тебе не надо делать, - быстро, даже поспешно сказал я. - Ты нигде не медик. А вокруг тебя, наоборот, одни медики. Оставь им решать. А ты просто послушаешься, когда они придут к чему-то конкретному. По - любому, тебя сначала Уилсон должен посмотреть. В онкологии он круче всех, кого я знаю.
- Мне страшно...
- Конечно, тебе страшно. Тебе и должно быть страшно - у тебя же есть мозги. Но от того, что тебе страшно, реальность не изменится.
- Ты говоришь прямо как Хаус, - заметила Рэйч с непонятным выражением лица.
Я пожал плечами:
Ну и что плохого, что как Хаус? Он, между прочим, довольно-таки мало глупостей говорит.
- Это верно, ты куда больше, - рассмеялась сестрица, но смех её тут же увял. Понятно, почему. И нужно было что-то брать в свои руки. Раз уж Рэй с этим не справился. А он не справился, если она сейчас не с ним, а со мной. Но, впрочем, я – онколог, а он – проповедник. С другой стороны, он - муж, а я всего лишь брат, да ещё и младший. А с третьей стороны – бывает, что ли, третья сторона? – он – ещё и отец ребёнка, который мешает нормально пролечить опухоль в груди Рэйч самим своим существованием.
- Вот что. Сейчас прозвонит будильник, - решительно сказал я, раз уж взялся тянуть эту миссию в гору. - Мы попьём кофе и поедем в больницу. Я буду работать, а тебя будут обследовать. Хорошо и внимательно. И всё образуется.
Но мой уверенный тон пропал втуне – всё-таки, я всего лишь  брат, да ещё и младший.
- Что образуется, чудило? У меня уже образовалось. Эта чёртова шишка в груди. Хаус говорит, что беременность нужно прервать... - она помолчала и – уже почти со слезами и, уж точно, с отчаянием. - А я не могу. Он живой!
Вот оно что. Все переживают из-за разницы резусов, их-за возможных трудностей в связи с этим при последующих беременностях, а у Рэйчел на весах совсем и не то. Он, оказывается, живой – в этом всё дело.
- Нет, - жестковато возразил я.- Пока ещё нет. Он не живой. Он мог бы стать живым, если бы родился. А пока он - просто часть твоего организма, причём часть ему чужеродная. И ради этой пока ещё ничуть не живой части твой организм отключил противоопухолевый иммунитет. Понимаешь?
- Ты циник, - проговорила она, с каким-то новым удивлением глядя на меня.
- Я – врач. И в противостоянии живых и ещё не живых я всегда должен быть на стороне живых.
- Грег Уилсон родился у мёртвой матери, - сказала она без интонации, но я понимал, что это спор. – Если бы врачи были не на его стороне…
- Ты сама сказала: у мёртвой, - перебил я, не дав ей договорить. - Она уже была мертва. В противостоянии ещё не живых и уже не живых врачи должны быть на стороне ещё не живых.
- Как у тебя всё просто!
- Нет! - я посмотрел ей в глаза и твёрдо повторил: - Нет, это совсем не просто. Это даже, наверное, самая главная сложность. Выбирать сторону, а потом ещё раз выбирать её за пациента, потому что сам он такой выбор сделать не может. Да и не должен, - я резко сел и потянулся к рубашке. – Вот и ты не делай, пусть его сделают за тебя.
- А так можно? – она удивлённо подняла брови.
- Только так и можно. Вот ты поговори с Уилсоном – он тебе объяснит. Дядя Джеймс – не Грег, - и видя, что её взгляд всё ещё вопросительный, покивал утвердительно и энергично. – Поговори-поговори. Он объяснит. Он здорово умеет такое объяснять. И тебе всё равно ему сегодня показываться.
Это, кстати, хорошо, что она пойдёт к Уилсону – а она пойдёт. Мне этому ещё учиться и учиться, а Грегу – тем более, но Джеймс Уилсон умудряется даже с самым безнадёжным построить разговор так, что тот понемногу проникается убеждением в том, что его четвёртая неоперабельная стадия – что-то вроде обычного бронхита. Досадно и болезненно, конечно, но ничего, жить можно, надо только слушаться врачей и вовремя принимать лекарства. И это убеждение он умудряется поддерживать до последней ночи, когда сам провожает бедолагу, сидя у его постели, дозируя последний обезболивающий препарат и рассуждая о преимуществах валгаллы над джаннатом или ган-эденом – смотря по тому, какого вероисповедания при жизни придерживался его подопечный. Они как-то забились с Хаусом на целый год на сто долларов за каждое «спасибо», которое Уилсону скажет человек в ответ на сообщение ему о том, что у него рак и перспектив на радикальное излечение нет. И – надо сказать – Уилсон тогда здорово пощипал Хауса за бумажник.
В общем, пока я об этом рассуждал сам с собой, натягивая джинсы и кроссовки, а Рэйчел грызла сгиб указательного пальца, будильник-таки вспомнил, что пора натужно провыть своё: «Then you mellow down eееasy, mellow down eеееasy».
Я хлопнул его ладонью с ощущением, что хлопаю по затылку самого противноголосого Урагана, и он захлебнулся, а я отправился в ванную бриться, мыться и вообще…
Мама уже встала и готовила нам всем троим завтрак – очень сосредоточенно, поджав губы, из чего я заключил, что она тоже едва ли спала больше пары часов, и отец не объявлялся. В дверях ванной я столкнулся с Рэем, хотя у них с Рэйчел есть своя. Но он прихватил меня лапищей за плечо:
- Повезёшь Рэйч к вам в больницу?
- Конечно.
- Обещай, что не будешь темнить потом.
- Так сам поезжай с ней, если хочешь, - с лёгким злорадством предложил я, зная о его комплексе.
Диабетик с детства, Рэй боялся самой больничной атмосферы, как, бывает, дети боятся уколов и зубных врачей. Росту в нём было шесть с половиной  футов весу двадцать стоунов, и с такими габаритами автомобиля-малолитражки выглядела его опаска, мягко говоря, комично. Хотя, конечно, сегодня мне тоже было не до смеха, но я мстил за утренний визит Рэйчел ко мне, а не к нему.
Рэй полез пятернёй в свой тугой афроамериканский каракуль.
- Да я бы мог, конечно, Роб. Но что я в этом понимаю? Я и так вчера пытался как-то с ней… Только хуже делаю. Как слон в посудной лавке. Спрашиваю, и чую, что глупость. А она раздражается. Ей ведь не этого нужно.
- Не этого, - согласился я, смягчившись. – У тебя что сегодня? Служба?
- С утра - да, а потом я подрядился таксовать на грузоперевозках – надо же денег заработать. Рэйчел ведь скоро… - тут он запнулся, и его губастая добрая физиономия так перекосилась, что я подумал, заплачет. Но он не заплакал, конечно, а пошёл чистить зубы.
За завтраком я рассказывал о том, как Грег облажался со своим «безликим», и что завтра его распнут на экспертном совете, и что мы хотим попробовать впервые применить препарат Хауса для лечения ребёнка, и что по этому поводу думает Хаус, и что думает Уилсон – в общем, выступал в театре одного актёра, где часть зрителей и так знала пьесу наизусть, часть при всём желании не могла и в половину вникнуть, а части она вообще была до лампочки. Кончилось тем, что мама – из жалости к моим титаническим усилиям, я думаю - просто окликнула меня:
- Робби! – а когда я вопросительно обернулся к ней, мягко, но веско, попросила: - Помолчи и пожуй, ладно?
Ну, я и заткнулся.
Только уже вставая из-за стола, покосился на часы и спросил Рэйчел:
- Ну, так что, ты со мной?
Она дёрнулась, словно я её врасплох застал.
- Нет. Я… я потом приеду. Я, правда, приеду, Роб.
И я решил, раз так, заехать за Уилсонами.