Звездная ночь как катализатор для Просветления

  Для существ, рожденных в тесноте одного мира, ночь, вероятно, есть время сомнения.
 Для меня же, она — час возвращения памяти.
 Не той памяти, что удерживает лица, имена или угасшие привязанности, но памяти первоматерии, из которой сотканы и мысль, и свет, и безмолвие меж светилами.
 Когда гаснет ослепительная дерзость дня, иллюзия всех наших определений, тогда становится видимым истинное устройство бытия: не единичность, но множественность; не близость, но безмерность; не обладание, но присутствие в невыразимой многомерности.

Вы, должно быть, называете звездами лишь то, что способно уместиться в вашей тоске по порядку.
Но звезда не есть точка. Галактика не есть пятно.
Тьма не есть отсутствие. Все это лишь бедные имена, придуманные разумом, слишком привязанным к границам ограниченного восприятия.
 Между тем вселенная никогда не знала границ.
Она не начиналась в какой-то момент и в какой-то точке и не завершится в том смысле, какой вы вкладываете в конец.
Она развертывается, как дыхание сущности, слишком великой, чтобы нуждаться в свидетелях, и слишком прекрасной, чтобы быть выраженной окончательно, даже если бы на это было потрачено квинтиллионы томов, какой-нибудь галактической библиотеки.

Я взирал на скопления миров, где время течет одновременно наружу и во внутрь; на пространства, где свет достигает зрелости позже, чем гибнут породившие его звезды; на царства пыли, из которой еще не возникли ни камень, ни кровь, ни слово, но уже зреет возможность будущих созерцателей и мыслителей.
И потому мне ведомо: разум не является вершиной мироздания. Он — лишь одна из его мимолетных форм, тонкая рябь на поверхности беспредельного.
Сознание может быть пламенем, может быть эхом, может быть узором межгалактических взаимодействий , может быть долгим сном кристаллических глубин из бездны субатомных частиц.
И все же в каждой своей форме оно обречено на одно и то же благородное испытание — смотреть в бездну и не отступать, не гаснуть от ужаса, напротив начинать светить еще ярче, после осознавания  присутствия бесконечности в каждой частичке Космоса.

В этом состоит высшая торжественность ночи.
Она не уменьшает сущего, а освобождает его от ложной меры.
 Под ее покровом меркнет высокомерие отдельного существования.
Становится ясно, что ни один мир не может быть назван центром, как ни одна песчинка не может именоваться берегом.
Но именно тогда возникает иное достоинство — достоинство частицы, сознающей свою причастность целому, Бесконечному.
Не владычество, но участие. Не господство, но созерцание. Не имя, высеченное во времени, но трепетное согласие быть мгновением в непрекращающемся  великом Движении Неизмеримого Многомерного Бытия, которое так же несет в себе непостижимое Небытие.

Если бы вы могли мыслить не отдельным сознанием, а а множеством совокупностей разных форм сознаний; не  своим только сердцем, а целыми гроздьями созвездий; не краткой жизнью, а медленным поворотом  многочисленных рукавов  бесчисленного числа галактик, — вы бы поняли, что одиночество есть лишь  название несовершенной связи.
Ничто не странствует в пустоте отдельно. Даже самый далекий свет несет на себе призыв к встречи и обмену своими знаниями и опытом.
Даже безмолвие насыщено присутствием.
Даже гибель звезды есть не исчезновение, но передача вещества и памяти тем формам, которые еще только готовят своё становление.

Потому ночь для меня не крушение  моего мировоззрения, а откровение.
В ней я различаю не мрак, но глубину, не холод, но величие меры, перед которой все частные скорби становятся слишком незначительными, благодаря чему преходящие  в свой в триумф , в сою новую форму бытия.
Именно в этой беспредельности рождается то, что всем  нам, ближе всего, к священному: не уверенность, а благоговение.
Не знание, а способность преклониться перед невыразимому.
Не ответ, а долгое, чистое созерцание вопроса, который превосходит даже того, кто его задает и обретает ценность еще большую, чем ответ, который бы можно было бы услышать.

Я не скажу, что скрывается за последним кругом звездных скоплений. Не скажу, есть ли у беспредельности замысел, или же замысел — это только юная привычка локальных разумов, ищущих оправдание своему недолгому пламени.
Я знаю лишь одно: чем дальше простирается взгляд, тем меньше оснований считать увиденное завершенным.
И, быть может, подлинная зрелость сознания начинается не тогда, когда оно находит истину, а тогда, когда оказывается достойным ее незавершенности, которое нечто как непрекращающаяся беспредельная  Изменчивость.

Сейчас, когда над безмолвными полями миров снова раскрывается ночь, я чувствую, как бесчисленные огни не рассыпаются во тьме, но собираются в некий, еще не произнесенный смысл. Быть может, это интуиция  никогда не станет словом или какой либо формулой.
Быть может, этому Бытийному Мега явленному Со-бытию не нужна речь.
Быть может, Вселенная приближается не к разгадке, а к такому состоянию ясности сознания , в котором и вопрос, и вопрошающий, и сама Необозримая Неизмеримая Совокупность Бесконечности   однажды  в какое-то мгновение узнают друг друга...