Имбролио

Суббота. Катя пригласила к себе. Вечеринка, как она сказала, без повода. По дороге к метро забежал в «Дом книги». На втором этаже народу было всего двое: женщина неопределённого возраста в енотовой шапке и макинтоше времён разгрома Германии и молодой человек, толстые стёкла очков которого вдвое увеличивали глаза. Оба стояли в отделе поэзии, мимо которого я прошёл в центр зала к прилавку бестселлеров.

Привлекла внимание толстая книга с фотографией профиля Ирины Антоновой. Та самая, которую обсуждали мои попутчицы в самолёте: «Палаццо мадамы». Я откинул ляссе с 384-ой страницы. Описывалось ЧП в Пушкинском. Пропажа «Продавца моркови», картины 1665 года голландского художника Николаса Берхема. Побежали в запасник. На оставшихся картинах никто ничего не продаёт. Под описание больше всего подходил «итальянский дворик»: справа а-ля Джек Воробей, слева темнокожие гости в тюрбанах. Посмотрели инвентарные номера, совпадает: «Старшина купцов, принимающий мавра в прибрежном палаццо». Но на ней ни рынка, ни моркови! Оказалось, сотрудники Пушкинского напечатали по-немецки «о» с умлаутом — и получилось «M[oe]hren» (морковь) вместо «Mohren» (мавры).

Перелистнул. На 404-ой странице ещё одна дилемма. По поводу названия музея. В 1937 году он стал «имени Пушкина». Поначалу удивлялись, но признали, что это лучше, чем Кагановича, Горького или Ленина. А потом подумали, не переименовать ли. Академик Лихачёв предложил сделать его «Цветаевским». И директор Эрмитажа М.Б. Пиотровский уговаривал: «Ирина Александровна, зачем вам это название? Московский стиль, московские галереи — Третьяков, Цветаев, прекрасно, при чём тут Пушкин?» Антонова сопротивлялась: «Я не хочу войти в историю человеком, который снял имя Пушкина, он не Сталин, он не Брежнев». И написала письмо в Минкульт. Нецелесообразно! Цветаев собирал слепки, а нынешний музей более значительный. Был у
Антоновой и практический резон — узнаваемость бренда Pushkin Museum за границей. И слово «Пушкинский» было защитой от обвинений её западного музея в космополитизме.

Я купил книгу Кате, ей, как владелице частной галереи, детектив про искусствоведов понравится.

В пешеходном переходе Нового Арбата, куда я спустился, чтобы на другой стороне купить для Катиной вечеринки бутылку Sancerre в «Simple Wine», раздавалась песня: «а город подумал, а город подумал, ученья идут». Голос Марка Бернеса вырывался из уст улыбчивой женщины в длинной плюшевой юбке и цветастом платке, она темпераментно «пела» под магнитофон и пританцовывала.

Я выскочил на яркий дневной свет Нового Арбата и чуть не врезался в девочку лет семи. Она рыдала.

— Что случилось? — спросил я.
— Я-я-я потерялась, — ревела девочка.
— Здесь?
— Не-е-т, там, — и она показала на магазин продуктов.
— Пойдём, — сказал я и взял девочку за руку.

При входе в магазин на нас наскочил розовощёкий пухлый мальчик с красным эскимо в руках, года на три старше девочки.

— Ах ты, дрянь паршивая, ты куда делась? — закричал он, не обращая на меня внимания.

Девочка тут же отпустила мою руку и бросилась в магазин.