Первая роль

        Весна 2026. Сижу в удобном кресле в партере зрительного зала МТЮЗ (Московский театр юного зрителя), ожидая премьерного показа спектакля с участием моей самой младшей внучки Лизы. Ей всего пять лет, но она уже полтора года занимается в балетной студии, и вот, пожалуйста – первая роль, пусть совсем крохотная, но на сцене основного зала известного Московского театра! Премьера! Волнуюсь вместе с её мамой, отцом (мой старший сын), и тётей, которые находятся рядом со мной. В зале полный аншлаг!
 
        Неожиданно вспоминаю свою первую роль, которую получил почти 60 лет назад без всякой предварительной артистической подготовки. Бурей нахлынули обрывки воспоминаний.
 
        Но… Звучит музыка, поднимается занавес, свет очень красиво подсвечивает декорации в минималистическом стиле. Премьера спектакля началась, воспоминания о своей первой роли отодвинуты до более удобного случая.
 
        Всё сценическое действие премьерного спектакля «Танец семи лепестков» происходит в течении 1,5 часов на одном дыхании, с хорошей динамикой, с участием всех возрастных групп известной московской хореографической студии Ксении Белой. Номер самой младшей балетной группы, в составе которой, Лиза порхала на сцене, длился всего-то 2 минуты, но какие эти были минуты для нас. А выход всей труппы на поклон публики! И в центре – сама Елизавета Андреевна Бозрикова! Поздравления, цветы, подарки! Блеск в глазах, румянец на щёчках от волнения, общее позитивное настроение всего зала! Конечно, всё это незабываемо и дорогого стоит. В груди комок, по спине мурашки, в глазах подозрительно влажно. Как ещё можно описать свои чувства и эмоции!

       Вернулся домой. Премьерные эмоции постепенно улеглись. Вернулся к воспоминаниям о своей первой роли. Как это у меня часто бывает, обрывочные эпизоды стали выстраиваться в сюжет.

      Итак, свою первую роль в кино я получил в 16 лет. Она была первой и последней, бессловесной и в составе большой массовки. Неожиданно предложенной, мгновенно реализованной, быстро забытой и безнадёжно потерянной во времени и собственной памяти.

      Дело было так. В далёком 1967 году, учась в 9 классе, проходил трудовую практику. До сих пор удивляюсь, как масштабно и профессионально она была организована. Мне есть с чем сравнить, так как, спустя 18 лет, я больше 10-ти лет трудился начальником сборочного цеха.
      
      Второе полугодие учебного года, раз в неделю, мы, ученики обычной московской средней школа с легко запоминающимся номером 789, конкретно трудились в специальном учебном производственном цехе на базе КМЗ (Карачаровский механический завод), в котором в усечённом формате было всё: администрация (начальник цеха, мастер, технолог, диспетчер, кладовщик и другие сотрудники), станки (токарные и сверлильные), слесарные верстаки с тисками, инструменты, материалы и даже спецодежда.

      Целый класс, 30 подростков 15-16 лет, в обязательном порядке, по индивидуальным пропускам, проходили через проходную завода, шли в учебный цех и приступали к работе ровно в 9 часов и, с часовым перерывом на обед, трудились до 14.00. Все девчонки осваивали нелёгкую профессию токаря, а ребята – слесаря. Инструмент, заготовки, спецодежда выдавались с утра под роспись и организовано сдавалось в обратном порядке в конце рабочего дня. Готовая работа принималась и учитывалась диспетчером.

      Работа состояла в следующем: девчонки-токаря нарезали заготовки длиной 100 мм из стального прутка диаметром 8 мм, а ребята-слесаря вручную в слесарных тисках напильником обрабатывали кромки по окружности. Не весть какая работа, но она была конкретная и, что самое интересное – оплачиваемая. Деталь называлась «Шпилька» и потребность в ней на производстве была просто не иссекаемой.

      Зарплату обещали в конце полугодия и, что самое интересное, выплатили.
   
      Целое полугодие, мы делали одну и ту же деталь. Конечно надоедало до чёртиков. Ну и развлекались, как могли. Одна из запомненных шуток того времени – взять с токарного станка маслёнку с длинным носиком, незаметно подойти к однокласснику сзади и налить ему в карман масло. Полукомбинезоны, в которых мы работали, были пошиты из очень плотной ткани и благодаря этому, пострадавший не сразу мог обнаружить этот, крайне неприятный, подвох.

     В один из дней практики, в учебном цехе появилось несколько человек, которых мы раньше не видели. Они внимательно рассматривали помещение, некоторые места фотографировали, причём в кадр попадали и мы.

     Неожиданно, один из них обратился лично ко мне:
 
   - Молодой человек! Вы не хотите принять участия в сьёмках художественного фильма?

     На мгновение я потерял дар речи. Растерялся так, что не мог сообразить, о чём меня спрашивают и что надо сказать в ответ. А он, удовлетворительно хмыкнув, продолжил:

   - Ну вот и отлично! Приходите сюда в субботу к 9.00.

     Записал мои данные, предупредил, что вход в проходной по спискам.

     Вечером всё рассказываю маме. Её реакция была неожиданной:

   - Тебя что, в артисты взяли? А как же школа? Они, что там, все с ума сошли?

     Потом, она успокоилась и стала думать, во что меня одеть, артист всё-таки! Вот так, в заботах и тревоге наступила суббота. Мой первый и, как позднее выяснилось, последний в моей жизни съёмочный день.

      В 8.30 я уже был на месте. И не я один. К 9.00 подтянулось человек 60 ребят и девчонок моего возраста, из параллельных классов и даже других школ. Ассистент режиссёра в мегафон объявил:

    - Ребята, вам всем выпала огромная честь участвовать в съёмках художественного фильма о Великов Отечественной войне! Сейчас вам выдадут картонки с номерами и после переодевания, вы должны будите занять свои исходные позиции за оборудованием, которое помечено таким же номером. Синий цвет картона – это токарные станки, зеленый – сверлильные, красный – слесарные верстаки, ну и так далее, вплоть до стеллажей и другого оборудования.

      Вошли в цех, который сразу было просто не узнать. Под потолком, на цеховом мостовом кране, во всю его длину, был растянут громадный транспарант с надписью: - «Всё для фронта, всё для Победы!». Кругом на стенах висели плакаты военного времени, выписки из технологических инструкций тех лет, боевые и трудовые листки с призывами к труженикам тыла. На стеллажах и технологических столах аккуратно, рядами, штука к штуке, стояли корпуса снарядов, рядом – зеленные ящики для их транспортировки.

      После небольшой заминки, отыскал свою исходную позицию – токарный станок, правда я никогда на нём не работал, но включать умел. В зажимных устройствах станка был закреплен макет корпуса снаряда. Рядом на инструментальной тумбе – несколько готовых.

       Наконец-то, все переоделись и распределились по своим местам, ассистент режиссёра провел групповой инструктаж с массовкой, из которого стало понятно, что мы должны чётко выполнять все его команды. Пока он их озвучивал, между ребятами ловко сновали гримёры и костюмеры, которые доводили внешний вид каждого из нас до нужных кондиций. Мне на голову нацепили засаленную поношенную кепку, мазнули по лицу и рукам чем-то черным, наверное, сажей.

       Среди токарей, увидел несколько взрослых парней, настоящих профессионалов, которых, видимо, будут снимать крупным планом, непосредственно за станком, что потом и подтвердилось.

       По сюжету, во время прохода камеры, я должен был измерительным инструментом замерять диаметр корпуса снаряда, что я потом с блеском исполнил.

       Наконец прозвучала команда «Приготовились!». Цех проснулся, всё задвигалось, загремело, мостовой кран с транспарантом с лязгом тронулся с места и стал медленно передвигаться. Тут же прозвучала команда «Камера!». Вся массовка пришла в движение. Сам я почти ничего не видел, так как был сосредоточен на том задании, которое мне поручили. Прежде, чем прозвучала команда «Снято!», я успел раз двадцать замерить диаметр макета корпуса снаряда, которой был изготовлен из какого-то очень лёгкого материала.

       Нас поблагодарили. Предложили подняться в столовую, где на больших столах были расставлены тарелки с бутербродами с копчённой колбасой, сыром и бутылки с лимонадом. Время уже было обеденное, молодой организм требовал подкрепления. Пока мы уплетали бутерброды, запивая их лимонадом, объявили, чтобы мы отдыхали и ждали следующих сообщений. Через час ожидания я задремал, через два вспомнил, что сегодня спортивная тренировка, а ещё через 30 минут, я просто встал и ушел ни с кем не попрощавшись.

       Позднее выяснилось, что я всё правильно сделал, хоть и по наитию. Через час после моего ухода, всех еще раз поблагодарили и попрощались. Что интересно, никто из участником сьёмки ни одним словом не обмолвился о так называемой оплаты за съёмочный день или час.
 
       Возвращаясь домой, прокручивал в голове, что-же это такое: - «Кино?» Пришел к выводу, что это очень сложное дело. Сколько всего нужно было организовать, чтобы обеспечит 3-х минутный проход съёмочной камеры! Да ещё не факт, что это войдёт в фильм. В этот момент меня осенило, что я даже не знаю название будущего фильма! Как же я буду отслеживать ситуацию?

        Через неделю, в цехе уже не было ни каких транспарантов, плакатов, боевых листком и, тем более, снарядов. Ничто не напоминало о том, что всего несколько дней назад, здесь бурлила киношная жизнь. И как-то всё очень быстро забылось. Меня об этом никто не расспрашивал, кроме моей мамы.

        Кстати, мама сразу обратила внимание на кепку на моей голове, когда я вернулся со съёмки. Дело в том, что у меня её сразу не забрали, а так как на улице накрапывал дождь, я решил прикрыть голову. Оценив состояние кепки, её крайнюю потертость и заношенность, мама всплеснула руками:
 
      - Где ты успел так испачкать и изуродовать новую кепку?
      
        Дело в том, что накануне, она купила мне новую кепку светлых тонов и при этом сказала:

      - Будешь надевать только по праздникам и выходным, в кино и театр!

        Мама, как всегда, была строга и категорична, за что я всегда был ей благодарен.

        За вечерним чаем, рассказал, как всё происходило на съёмочной площадке.

        Затем мама вспомнила, как в 1944 году начала обучаться в ремесленном училище на столяра и уже через неделю, вместе с другими 14-летними девчонками, сколачивала деревянные ящики для патронов и снарядов в столярном цехе вагонно-ремонтного завода. В конце рассказа, она расчувствовалась и всплакнула, а я подумал, что не дай Бог, нам всем пережить всё, то, что пережили наши родители и родственники. Пусть это будет только в кино. Наивно? Конечно, но так я воспринимал мир тогда, в общем-то, безоблачные 60-е, а затем такие же 70-е, 80-е и даже 90-е. И так далее, вплоть до 20-х годов 21 века. Сейчас всё жёстко и бескомпромиссно.
 
       Итак, две маленькие первые роли, деда и внучки, межу которыми прошло целых 60 лет. Для меня первая и единственная. Для внучки…, даже загадывать не буду.

       Сменились эпоха, страна, столетие, изменились люди и сама жизнь, но не иссякла фанатичная тяга людей к искусству в любых проявлениях.    
         
10-15.05. 2026