Дорога

                1
       Моя опекунша, а по родству - двоюродная сестра, плохо уживалась со своей матерью, которая приходилась мне тётей. Их ссоры стали удручающим довеском к однообразию зимних вечеров; они произрастали, как сорная трава, из ничего. Не понимая причин разлада, я очень переживал за обеих и рано научился ценить часы и минуты согласия в доме.
       По-разному они относились и ко мне: тётя – как добрая бабушка (так я и называл её), а опекунша – как требовательная воспитательница.
       Если я совершал какую-либо оплошность или неподобающе вёл себя, бабушка поправляла меня и в назидание рассказывала какой-нибудь эпизод из своей нелёгкой жизни. От неё я узнал много интересного о своей родне, соседях, знакомых и даже (о ужас!) о школьных учителях и чувствовал себя с ней куда непринуждённее, чем с опекуншей. Нас объединяли повседневные работы по хозяйству, так что я жил с ней, как говорится, рука об руку.
       Временами её охватывало чувство жалости ко мне.
       - Весь ты в папеньку, тихий, - говорила она тогда. –Трудно тебе будет жить в людях, заклюют.
       Крайне редко, но всё же приходилось мне слышать от неё и жалобы на дочь:
       - Упрямая очень, вольница, хочет, чтоб всё было по ней. Уж, кажется, досталось ей в жизни, а всё равно неймётся, дважды уезжала из дома, лишь извела себя и подорвала здоровье.
       Совершенно по-другому складывались мои отношения с опекуншей. В её присутствии я был серьёзен и молчалив и только под настроение мог разговориться.
       - Оставь свою вредную привычку отмалчиваться, - напоминала она. - Будь разговорчивей, и тогда найдутся тебе хорошие друзья. Принуждай себя участвовать в разговорах сверстников! Не бойся сделать ошибку или сказать что-либо не так, ведь на ошибках мы учимся.
       Её очень раздражали поблажки, которые бабушка давала мне. Во мне она видела столько недостатков, что за голову хваталась в растерянности, не зная, с какого края за них браться, но моя замкнутость беспокоила её больше всего.
       Я подрастал незаметно и тихо, как трава, не доставляя ни ей, ни бабушке больших забот. Но опекунша понимала, что эта идиллия не сулит мне в будущем никаких перспектив. Необщительность может аукнуться неудачами в жизни.
       - Если ты не будешь прилагать усилий к расширению и укреплению знакомств, - говорила она, - и не преодолеешь своё зазнайство, которое глубоко сидит в тебе, то твоя начитанность и твои способности пропадут впустую, и всё в жизни, заслуживающее внимания, пройдёт мимо тебя.
       Но как ей было реально повлиять на меня, если я действительно чуждался людей? Меня было трудно вызвать на откровенность, а когда я вдруг начинал говорить, то болтал разную чепуху, фантазируя без меры. Она страдала, что не нашла путь к моему сердцу, и особенно ей было обидно, что я её побаивался. Совсем не этот результат был ей нужен.
       Так прошли шесть лет её опеки надо мной, и я уже перешёл в десятый класс. К этому времени климат в доме испортился настолько, что опекунша не смогла больше терпеть.
       Бабушка временами как будто теряла разум, без конца укоряя дочь нравоучениями. Мучительных терзаний стоило бедной моей опекунше осознание того, что ей не переломить ситуацию к лучшему.
       И она решила уехать, оставив меня с бабушкой. Представляю, как нелегко ей было заговорить со мной об этом. Я успокаивал её: за меня не надо беспокоиться, и пусть она поступает, как считает нужным. Она не знала, рыдать ей или смеяться, - получалось, что я как бы в ней и не нуждался.
       Итак, она не нашла ничего другого, как перебраться из родительского дома в глухомань, иными словами, в лесопункт (пятьдесят пять километров от города), согласившись стать там директором школы.
       Конечно, она предвидела трудности, но те, что выпали на её долю, намного превзошли все худшие ожидания. Учителя оставляли желать лучшего, школа нуждалась в ремонте, особенно беспокоили печи. С такими печами не долго и ждать, как всколыхнётся красный петух.
       Да она с ума сошла, горевала бабушка. Ей там и год не продержаться. Мыслимо ли самой заботиться о пище, какой бы скудной она не была, о дровах, об отоплении и при этом корпеть над бумагами и тетрадями при слабеющем зрении и дурном освещении, и за всё, что касается школы, нести полную ответственность.
       Опекунша с трудом пережила зиму и, находясь на грани нервного срыва, готова была бросить всё и снова бежать. Но куда бежать? Теперь ей было непонятно, зачем она сунулась в этот омут бед. Жизнь её стала подобна кошмару.
       Бабушку между тем не оставляли заботы и беспокойство обо мне.
       - Помог бы Бог тебя на ноги поставить, - вытирая рукой слёзы, вздыхала она. - А там – уж как она хочет!
       А меня в свою очередь одолевал страх за бабушку. Что я буду делать, если она неожиданно умрёт? Когда эта мысль впервые пришла мне в голову, я похолодел от ужаса и разом осознал, что бабушка очень стара. Она же не зря жалуется, что у неё болит голова и не помогает даже крошечный стаканчик водки, принимаемый ею в качестве лекарства по утрам.
       В это непростое для нас время в жизни опекунши появился мужчина. Весной в лесопункт приехал некто Алексей Климов, уроженец тех мест, только что освобождённый из заключения по амнистии.
       В своё время отслужив в армии, он некоторое время проживал в Вологде вместе со своим приятелем, который вовлёк его в воровскую шайку. Во время ограбления магазина было совершено убийство. Хотя он и отрицал своё участие в убийстве, но был осуждён наравне с другими членами шайки на 25 лет и отбывал срок на Чукотке.
       Алексей буквально приклеился к опекунше, не давая нигде ей прохода. Их сближала неприкаянность, ни он, ни она не знали, где и как найти себя. Настойчивое внимание этого человека легло на неё дополнительным грузом, оно пугало и требовало от неё какого-то ответа.
       Он был высок ростом, худощав, хорош собой и умел держать разговор. Трудно было поверить, что он кончил всего лишь шесть классов и, кстати сказать, в той самой школе, где она теперь была директрисой.
       В любой компании он считался своим человеком, и куда бы не приходил, всюду находил приятелей. Что и говорить - опасный тип! Страшно связываться с таким, но и устоять ей было невозможно. Она была обречена, и уже в первых числах июля весь посёлок знал, что она ходила с ним в деревню к его родителям.
       Матвей и Авдотья, его родители, жилистые и крепкие люди, по деревенским меркам вовсе не старики. Алексей жаловался, что он против них – развалина, сердце уже сдаёт. Чукотка даром не прошла, оттуда он привёз стенокардию.
       Дремучий край, вода и лес, лес и вода, а между ними - уютные поля и великолепные сенокосы. Водой была наполнена земля, вода - рыбой, а лес - всякой живностью.
       И люди здесь жили какие-то особенные, хотя и не старообрядцы, церковь не позволили разобрать, как того требовали некоторые деятели из власть имущих, и её шатёр, как и в старину, украшал местность.
       Хорошо чувствовать себя с людьми, приветливыми и не издёрганными городской суетой. Среди не задавленной тракторами природы невероятным показалось ей неожиданное освобождение - пусть на три дня! - от постылой школьной обстановки, от круга тягостных мыслей и забот, от осточертевшего ей посёлка, утопающего в грязи или же занесённого снегом по окна.
       После чудных дней в деревне она приехала в город и сообщила матери и мне, что вышла замуж. Бабушка не слишком удивилась, она будто ждала такого исхода.
       - И где же муж? – деловито спросила она.
       - Приедем вместе недели через две, - бодро ответила дочь, - а сейчас пусть Вова собирается ко мне в гости.
       Я смотрел на неё и дивился, она стала совсем другой. Какое удивительное преображение!
       Поехать в незнакомое место мне было интересно, но пугала мысль об её муже, уголовнике. Кто он мне?

                2
       Через день к нашему дому подъехал грузовик. Я разместился в кузове между ящиками и мешками, а опекунша заняла место в кабине рядом с шофёром.
       Первые 8 км пути пролетели незаметно, и мы въехали в село К*. Самый примечательный пункт здесь – это чайная. В чайной постоянно околачивался знакомый шофёру народ – проезжая шоферня и местные мужики. Не остановиться было нельзя.
       На обширной лужайке перед чайной стояли машины и колёсный трактор, а упомянутая публика сидела на крыльце и на дровах. Наш шофёр здоровался со многими за руку. Час прошёл, будто его и не было.
       И снова мы в пути. Дорога становилась всё хуже, грузовик безбожно трясло, однако столб пыли, висевший в воздухе за нами, держался весьма устойчиво. Вокруг ничего примечательного: лес, болота, перелески. После большого села А* слева показалось живописное озеро, а ещё через полчаса мы въехали в посёлок В*, где и размещался лесопункт.
       Опекунша занимала крохотный домик, состоявший их комнатки и кухни; половину площади занимала русская печь с лежанкой. Хозяйка домика насовсем уехала из посёлка, оставив домик своей тётке Еликониде, а добрая Еликонида, служившая уборщицей и сторожихой в школе, отдала его новой директрисе в бесплатное пользование. Да ещё приходила топить печь по утрам. Лежанку вечером опекунша топила сама.
       Когда я подошёл к простенькому крыльцу из трёх ступенек без перил и навеса, моё сердце сжалось. Уж слишком простым, если не сказать убогим, показалось мне жилище моей милой опекунши. Для чего она так опростилась, с какой целью мучилась здесь всю зиму?
       Но сейчас она выглядела оптимисткой и шутливо спросила меня:
       - Не купить ли мне эти хоромы? Как думаешь? Еликонида отдаёт дёшево, почти даром. И буду я тогда домовладелицей!
       Появился Алексей, поздоровался со мной за руку, но обниматься не стал, чему я, не приученный к таким нежностям, был только рад.
       Он предложил, не теряя времени, завтра же всем вместе отправиться в деревню, это всего 6 км. Здесь, в посёлке, по его словам, нет ничего интересного, тракторы да грязь, и воздух не тот, что в деревне. В городе он вообще бы не смог жить - одна пыль, нечем дышать.
       Ничего себе сказанул – в нашем городе нечем дышать! Да летом же он весь в зелени, домов не видно! И она с ним согласна, только я не видел, чтоб здешний воздух был для неё так уж целителен. Она похудела, глаза провалились - хотя чему уж там худеть, ведь лишнего своего у неё никогда не было. Но голос звучал на удивление свежо и звонко.
       На следующий день в полдень мы отправились в деревню и через час с небольшим были там. Старики очень радушно приняли меня. Они приготовили баньку и такую крепкую, что у меня дух перехватило, когда я зашёл в неё. Алексей уже поджидал меня на верхней полке.
       - Сейчас посмотрим, кто кого пересидит в этой жарище, - улыбаясь, сказал он и ещё поддал пару.
       Тут я решил показать себя и не осрамиться, и немного погодя тоже плеснул немного воды на раскалённые камни.
       - Вот ты как! –  удивился он, но соперничать не стал, и так уже жгло уши.
       Он отдал мне шапку-ушанку, а сам спустился вниз и, посидев на полу, вышел в предбанник.
       - С меня хватит, - сказал он.
       Хоть в чём-то мне удалось взять над ним верх.
       Признаться, я переборщил с паром, и теперь сам страдал, выжидая, когда он выйдет из бани. А он как нарочно не уходил и заглядывал в дверь.
       - Жив ещё? Ну ты даёшь! Изжаришься же, смотри!
       - Всё нормально! - говорил я, едва ворочая языком. И как только он ушёл, выскочил на воздух и бросился в речку. Вот это была баня!
       Когда я возвратился в избу, то всех удивил – такой был красный!
       - В зеркало посмотрись, на кого ты похож, полюбуйся!
       Мне дали обломок зеркала. И верно, мой нос прямо-таки светился, и сам я был горяч, как печка.
       По случаю престольного праздника старики сварили брагу; это питьё, как мне показалось, было покрепче пива. Алексей дал мне выпить ковшик. Я выпил – и вроде бы ничего! Позже я понял, что не мне бы пить ковшиками брагу, если у меня до того дня алкоголь не бывал на губах.
       Все уселись за стол, меня посадили в передний угол. Матвей поставил на стол бутылку водки - это уж обязательно. Первую рюмку подняли за знакомство, вторую - за престольный праздник. Я не стал чваниться и принял свои первые 50 граммов, но выпить одним духом не смог и пил глотками. Все смеялись надо мной.
       А затем и брага вновь пошла в ход. Лестное внимание к моей личности усыпило мою бдительность, опекунша тоже расслабилась. Я пил и ел без разбора и остановки, словно явился с голодного острова. Всё разом пошло в мой желудок, вместимость которого меня немало удивила: пирог с рыбой, тушёная баранина в горшке, суп из дичи (Матвей утром ходил на охоту). Каждое из блюд заслуживало бы отдельной трапезы, но на то и праздник, чтоб забыться, на то и гость, чтобы напоить и накормить его до отвала.
       Скоро я отяжелел, меня взяли под белые руки, отвели в горницу и, постелив мне на полу, уложили отдыхать, утешая добрыми словами: ничего, паренёк, всё нормально! Утомился, знать, с дороги, а тут сразу - баня и брага!
       Покоя мне в постели не было, заснуть я не мог, голова гудела, появились приступы тошноты. Закрыв рот рукой, я выбежал во двор, где меня и вывернуло наизнанку. Гадко и стыдно!
       Меня снова уложили, но я всё равно не спал, организм распирало изнутри, я весь горел, позывы к рвоте повторились. Узнал теперь, каково быть пьяным в доску, на себе испытал, как мучается русский народ.
       Около полуночи все в доме улеглись, и наступила тишина. Ослабевший, я вышел на крыльцо, и меня понесло задворками в поле, там я, пошатываясь, заплетался ногами в траве и спотыкался о кочки.
       Мне не хватало воздуха, я искал место, где легче будет дышать, и, наконец, без сил упал лицом в траву. Меня нашли в бесчувственном состоянии на берегу реки, в шаге от воды.
       Мучения, физические и нравственные, продолжались и днём. После обеда, от которого я отказался, пошли купаться на реку: я, герой дня, опекунша и Варя, студентка техникума, гостившая у соседей. Ещё присоединились двое ребятишек.
       Варя плавала плохо и стеснялась меня, а я стеснялся её. Она вскрикивала, когда на неё брызгали, её голос доносился до моего сознания словно бы издалека. Когда вода всё же освежила меня, я не мог удержаться, чтоб не похвастаться перед девушкой и опекуншей, как умею плавать.
       Плавал и думал о завтрашней рыбалке с лодки. Что-то будет!
       Поутру, как договорились, вышли из дома втроём: я, Алексей и опекунша, но, увидев долблёнку, на которой нам предстояло плыть, она покачала головой - нет, в эту посудину она не сядет, для троих она маловата, хотя лодка была рассчитана как раз на троих. Да она и не рыбачка и будет только на помеху, продолжала говорить она, убеждая саму себя, и после некоторых колебаний оставила меня в лодке наедине с Алексеем.
       Лодка была новая, и мне очень понравилась. Матвей заказал её для сына у местного умельца по имени Никандр. Больше всего поражали соразмерность её частей и плавность обводов; в средней части она была широка и напоминала чашу, а узкие нос и корма грациозно приподнимались кверху.
       Алексей посадил меня в корму, дал в руки двухлопастное весло и показал, как рулить и подгребать.
       Сам он сел в середину и начал грести своим веслом. Ловкость его движений завораживала, он грёб неслышно и без брызг, с его весла не текло ручьём. Лодка и река были ему послушны. У меня же работа с веслом получалась плохо, я не чувствовал течения. Моя бестолковость, подумалось мне, наверно, злит его, и он был бы рад от меня избавиться.
       - Садись на моё место! - сказал он, отложив своё весло. – Может, так лучше у тебя получится. Торопиться не надо, течение хорошо несёт, нужно только немного подправлять, а рыба есть везде, можно начинать ловить в любом месте.
       Взяв заготовленный гибкий прут с леской и блесной, он переместился в нос лодки и забросил блесну. Забросил и стал водить, и так забрасывал несколько раз. Это называлось дразнить щуку.
       Я почти не шевелил веслом, чтоб не навредить процессу, и напряженно ждал результата, но блесну никто не трогал. Мне не верилось, что рыбу можно обмануть блестящей железкой. Не лучше ли ловить на живца, поставив с берега рогатки? В этом деле у меня имелся некоторый опыт, но Алексей презрительно усмехнулся на мое предложение: на живца ловят только ленивые, тогда не нужна и лодка.
       Прошли ещё один поворот, по-прежнему на реке всё было спокойно.
       - Что-то сегодня не берёт! – произнёс Алексей, взглянув на меня.
       Я знал, почему не берёт. Вот если бы он высадил меня из лодки, то дело бы сразу пошло на лад.
       - Попробуй ты! - предложил он мне и показал, как, стоя на носу, закидывать блесну, а сам сел за кормовое весло.
       Мы бесшумно скользили по реке. Мою блесну рыба тоже не брала. Оно и понятно, ведь наверняка я делал всё неправильно. Мне так и хотелось сказать Алексею, чтоб занимался он этим делом сам.
       В этот момент прут чуть не вылетел у меня из рук – неведомая сила сильно дёрнула его вниз. В испуге я вцепился в него и оглянулся на Алексея. В воде кто-то упирался моим усилиям водить блесну.
       - Подсекай! – закричал он.
       Но я был в состоянии только удерживать прут, подсечка не удавалась.
       Алексей перехватил у меня удилище, лодка закачалась, я потерял равновесие и едва не выпал за борт. Он резко дёрнул леску в сторону – стало ясно: блесну взяла большая рыба. Он дал ей слабину, затем дёрнул на себя и вверх, направляя добычу к лодке. Из воды вылетела огромная щука, оборвалась в воздухе и грохнулась на дно лодки.
       Алексей бросился на неё всем телом, она же, изогнувшись дугой, укусила ему руку. Он ловил её, стараясь прижать к днищу, и как будто бы это ему удалось, но непонятным образом щука выскользнула из-под него. Он хватал её руками – напрасно! Подпрыгнув, она перелетела через борт – только мы её и видели.
       Я со страхом смотрел на его взбешенное лицо, слышал страшные ругательства и сидел, почти не дыша. Сейчас уж он точно отправит меня в реку вслед за щукой. Всё это выглядело ужасно.
       Вот это азарт! Отвернувшись от меня, он долго не мог успокоиться, проклиная всё на свете.
       Лодку между тем прибило к берегу, настроение продолжать рыбалку у него пропало. С досадой он стал грести назад, к дому. Напряжённое ожидание повисло над рекой. Я так и знал, что наша рыбалка добром не кончится.
       Неожиданно он обернулся ко мне и вымученно улыбнулся.
       - Испугался, да? – прохрипел он. - Знаешь, как обидно! Извини, я тут погорячился.
       Весь день, а он был долог, я переживал нашу неудачу.
       Третий день мы провели на охоте. Впервые в жизни я стрелял из ружья. Сначала он разрешил мне выстрелить просто так, чтобы я знал, как это бывает. Второй раз я без надежды на успех стрелял по летящей утке. Видимо, подстрелил, потому что птица упала.
       Стали её искать, Алексей шёл впереди, я - за ним. Да разве найдёшь! Берег озера в мелком ивняке и в осоке, и где там твердь под ногами - не разобрать.
       Зашли в воду выше колен, я готов был идти и дальше, но он отрицательно покачал головой. Странная сдержанность! Неужели я на рыбалке своим видом так напугал его, что он стал осторожничать. Но оставить добычу он также не мог и, раздевшись догола, бродил и плавал среди кустов и травы, и в конце концов всё-таки нашёл.
       Возвращаясь домой, мы встретили возле порогов бородатого мужичка с острогой, который перетаскивал по берегу небольшую лодку. Алексей приветствовал его как старого приятеля; они присели покурить.
       Никандр (так звали мужичка) и был тем умельцем, который выдолбил из осинового кряжа лодку для Алексея. Он лесной человек и летом в деревне бывал редко, у него в лесу избушка, а рыбу он ел сырой. Я с удивлением смотрел на его сверкающие зубы.
       Он стал рассказывать, как осенью бил ночью рыбу острогой. На носу лодки в корзине из проволоки он разводил костёр, и от этого огня ему было видно в реке всё до дна. И если попадалась подходящая рыбина, ей уже было не уйти от его остроги. Но одному неловко острогу держать и лодкой управлять – лучше, когда есть напарник. Алексей сразу же схватился за это предложение, он готов, хоть завтра, дай только знать.
       За ужином я огорошил всех своей просьбой отпустить меня домой. Деревня мне нравилась, приняли меня здесь от души, и всё складывалось как будто бы неплохо, но тяготило общество Алексея. Было у меня и второе, более важное «но», состоящее в том, что я загорелся мечтой о большом самостоятельном путешествии. Если не сейчас, то когда? Когда ещё такая возможность представится?
       Опекунша просила меня пожить здесь хотя бы неделю, а потом всем вместе поехать в город. Одному же мне это будет нелегко сделать. Я стал говорить, что смогу и в одиночку и даже пешком, если не будет попутной машины.
       - Ни в коем случае не вздумай пешком! – запротестовала она.
       Ничего иного она и не могла сказать, но мне показалось, что в душе она смирилась с тем, что я её ослушаюсь.
       Все были очень недовольны, что я мало погостил, и уговаривали меня остаться, но я заупрямился, чем так удивил опекуншу, что она от огорчения сдалась. Мне вдруг стало стыдно за себя, и я готов был отказаться от своей затеи, если б кто-нибудь произнёс хоть слово в продолжение разговора, но все посчитали его уже законченным.

                3
       Поднялся я рано, около семи утра, и, перекусив на скорую руку, приготовился в путь. Снаряжение моё было самое обыденное, как будто я собрался в лес по грибы: рубашка, брюки, на голове - кепка от солнца, на ногах - стоптанные полуботинки (но выстоят ли они?), за плечами - вещевой мешок с хлебом, куском пирога, бутылкой молока и флягой воды.
       Для контроля времени опекунша доверила мне свои ручные часы и, засунув в карман рубашки две пятирублёвки на всякий случай, проводила меня до леса.
       Здесь я почувствовал сердцем, как она волнуется, тревожится за меня, и мне стало жалко её. Не верилось мне, что у неё с Алексеем всё хорошо сложится.
       Мы обнялись. Радуясь полученной свободе, я от избытка чувств и сил взмахнул рукой и зашагал. Это был не шаг, а удивительный полёт, ветерок посвистывал в ушах. Настрой был боевой - преодолеть весь путь за 15 часов и к десяти часам вечера, закончив свой переход, быть дома.
       Когда я вошёл в посёлок, там начинался рабочий день, тарахтели тракторы, возле них собирались рабочие. Я дал слово опекунше, что обязательно зайду в контору и спрошу, когда поедет машина в город.
       - И если даже машина будет вечером, - наказывала она, - то без суеты пережди время. В том случае, если машина поедет на следующий день, что маловероятно, сходи в столовку и в магазин и заночуй у меня в доме.
       С противоречивыми чувствами – повезёт мне или не повезёт? – я подошёл к конторе и, поздоровавшись с человеком, стоявшим у раскрытого окна, задал свой вопрос.
       Он с удивлением посмотрел на меня: откуда такой взялся? Мне совсем не хотелось пускаться в долгие разговоры, но всё же пришлось объяснить, что я нахожусь в гостях у директрисы школы.
       - Машина пойдёт завтра, - сказал он, - но не исключено, что будет и сегодня. Чтоб точно знать, загляни ближе к обеду.
       В окне показалась женщина, это грозило мне нежелательными расспросами. Я поспешил сказать «до свидания» и, чувствуя, что за мной наблюдают, для отвода глаз, не торопясь, пошёл к школе, а затем перебежал на большую дорогу.
       Ждать машину в посёлке, не имея уверенности, что она будет, я вовсе не хотел. Нужно идти и не терять времени - ведь таким было моё желание. Если всё-таки машина отправится сегодня, то она мимо меня не проедет.
       Боры, перелески, болота, ручьи – вся их последовательность, отложившаяся в памяти, теперь разворачивалась передо мной в обратном порядке, но только очень и очень неспешно.
       Когда я ехал сюда в кузове машины, то воображал себе, как узкая лента дороги, послушная игре моей фантазии, пробивается передо мной сквозь дикий ландшафт, вгрызаясь в лесные массивы, настилая гати на болотах, наводя мосты через речки.
Теперь же, измеряя длину дороги ногами, я почувствовал её власть надо собой. Переменилось многое.
       Вместо однообразной местности, которая была видна из машины, здесь каждый незначительный подъём, спуск или поворот открывал моему ищущему взору заманчивые таинственные дали, манящие к себе, призывающие ускорить шаг им навстречу.
Жаль, что первоначальное возбуждение, вызванное встречей с дорогой, не могло длиться долго.
       Через час-полтора я пригляделся ко всему, что предоставляла мне для обозрения эта унылая просёлочная дорога без каких-либо дорожных знаков и указателей места, отсутствие которых не добавляло оптимизма, поскольку я не мог знать, в какой точке пути нахожусь и сколько мне ещё предстоит пройти, и по этой причине мой путь стал казаться не имеющим конца.
       Шёл двенадцатый час, когда я добрался до озера, которое было для меня надёжной приметой пути. Здесь я устроил привал. Настроение сохранялось бодрым, и ничто не предвещало, что оно может измениться к худшему.
       Раздевшись догола, я вошёл в воду. Ступни утопали в мягком илистом дне, трава опутывала ноги, стебли кувшинок неприятно скользили по телу. Выбравшись на чистую воду, я наконец насладился покоем, медленно, почти без движений плавая на спине. Покой был бы идеальным, если б надо мной не кружили неотвязчивые друзья лета: оводы, слепни, комары – все они, видимо, считали своей обязанностью вцепиться мне в лицо.
       Жгучее солнце, бескрайнее синее небо, тёмная вода! Никого не видно и не слышно; никто не встретился мне на дороге, и никто не обогнал. Возникло ощущение, что, кроме меня, никого нет на белом свете.
       А вдруг меня засосёт - прошла шальная мысль - и я уйду под воду. Ну и что! Только будет жалко бабушку и опекуншу, они будут горевать, а опекуншу обвинят, что позволила мне одному идти в дальний путь.
       Почувствовав себя отдохнувшим, я вновь вышел на пустынную дорогу. Если двигаться в прежнем темпе, подумалось мне, то переход от озера до села А* займёт не более двух часов.
       - Кстати, в селе может подвернуться попутная машина, - неожиданно проскользнула предательская мысль, но я лишь усмехнулся, не придав ей значения.
       Чуть позже до меня дошло, что эта мысль была сигналом о том, что меня ожидают большие трудности.
       Окружающая местность стала понемногу повышаться, исчезли болота по сторонам дороги, их сменил высокий плотный лес.
       Более часа я шёл ровным шагом, ни о чём не беспокоясь, как вдруг будто спохватился, почувствовав усталость в ногах. Не ожидал я, что так рано начну слабеть, и даже растерялся. Если дело и дальше так пойдёт, то у меня же не хватит сил добраться до дома своим ходом. Похоже, я крупно просчитался, переоценив свои возможности.
       Не пора ли отказаться от заносчивого желания победить эту скучную дорогу и попытаться уехать отсюда на каком-либо транспорте?
       Между тем лес стал постепенно редеть и мельчать, что определённо говорило о том, что до села уже не так далеко. И верно. Скоро за поворотом открылась обширная равнина, на которой посреди возделанных полей живописно раскинулось на возвышении село А*, и казалось, что до него рукой подать.
       Оставив позади ещё треть часа, я оказался в селе и там увидел, что у сельмага стоит грузовик.
       Во мне вспыхнула надежда, от волнения задрожало сердце. Неужели я спасён! Но где же шофёр? Не нашёлся он ни в машине, ни под машиной.
       Зато возле отирался подвыпивший мужичок невзрачного вида, будто разыскивал что-то, потерянное вчера. Он был не прочь поговорить со мной, и от него я узнал, что шофёр ушёл к себе в деревню, это рядом - всего два километра, а машину здесь оставил, ему туда не проехать - мост через ручей провалился.
       Расспросив меня, откуда я родом и куда держу путь, он какое-время пожевал губами, затем шмыгнул носом и сказал:
       - Отчаянный ты, парень, видать, а коли так, то проверь-ка свою удачу!
       - Как это?
       - Проще некуда: загляни в магазин и узнай у продавщицы, её Кларой зовут, поедет ли сегодня отсюда какая-нибудь машина в город.
       - Почему у неё?
       - Потому что она знает.
       Несколько женщин ждали у дверей магазина, когда привезут хлеб. И в магазине сидели на ящиках две старухи. Поздоровавшись с ними, я спросил: «А где же Клара?» Мне ответили, что она в подсобке. Вот ещё мне засада, подумал я, везде надо ждать, а время уходит.
       И вот она явилась, чем-то озабоченная. Опешил я на мгновение при виде её строгого лица, но, собравшись с духом, начал было говорить, да не смог - пересохло в горле, как на зло, и вместо голоса исходил хрип. Лишь с трудом объяснил, что мне нужно.
       Мой хрип и мой вопрос не удивили Клару, а её ответ прозвучал, как приговор: все машины заняты на работах, а та, что здесь стоит, поедет в город, если поедет, скорее всего завтра.
       Я стоял в растерянности, будто меня одёрнули и поставили на место. Рухнула моя надежда прокатиться с ветерком до города.
       Хочешь не хочешь, а надо вновь выходить на постылую дорогу и, не задерживаясь, двигаться в село К*.
       Горько было на душе от того, что я сам себя обрёк на неудачу. Мой план о большом путешествии на поверку обернулся необдуманной авантюрой, а расплачиваться за моё недомыслие придётся ни в чём не повинным ногам.
       Ситуация была не из простых.
       Двадцать семь километров отделяли меня от села К*, а за истекшие с утра семь часов, мной были пройдены всего лишь двадцать шесть километров. Сравнение эти цифр вызывало досаду, в них я видел упрёк себе.
       Моя беда заключалась в том, что начали сдавать ноги. Они нуждались в отдыхе, а я мог им предложить только остановки, сколько бы их не потребовалось. Только посредством остановок можно было хоть как-то поддерживать мою способность к ходьбе.
       Таким образом, моё продвижение к цели замедлилось, а со временем это замедление становилось более заметным, так что я уже не мог рассчитывать на то, что приду в село К* раньше полуночи.
       И вот час за часом, пересиливая себя, я медленно продвигался вперёд по дорожной пыли.
       Измученные ноги порой с трудом шевелились, и тогда я садился на землю. Передышки давали облегчение, но ненадолго, а подниматься с земли с каждым разом становилось труднее.
       Время тянулось издевательски медленно, словно задалось целью испытать мои силы и терпение.
       Всё, что я видел вокруг, давно опостылело мне.
       Глаза бы не смотрели ни на что, если б это было возможно – вот до какой степени дорога утомила мои ноги и душу.
       К тому же и смотреть фактически было не на что. На редкость однообразным был этот участок пути, где по сторонам наблюдались лишь болота и перелески без следов человеческой деятельности.
       Когда же я увидел первый признак большого жилья, а это был убранный луг с двумя стогами сена, то слёзы выступили у меня на глазах.
       Последний километр перед чайной стал подобен пытке. Из последних сил переступали мои бедные ноги.

                4
       Часы уже показали полночь, когда я появился у чайной. На дверях её висел большой замок. Пусть летние ночи у нас и не такие белые, как на Терском берегу Белого моря, но и здесь было настолько светло, что можно книгу читать.
       На лужайке стояли два грузовика. Ничем и никем не нарушаемое ночное безмолвие царило вокруг.
       Обессиленный и равнодушный ко всему, я опустился на землю под берёзами и думал лишь о том, чтоб не закрыть глаза, чтоб не заснуть!
       Невольно вспомнилось время, проведённое в деревне, и особенно тот день, когда мы ловили щуку.
       Нет, подобная экзотика не для меня. Другое воспитание получил я, но к худшему или к лучшему это мне послужит, трудно сказать. Моя жизнь протекала исключительно в женском обществе, мужчин и близко не было ни дома, ни среди родни, с которой я общался. Даже в ближних домах по соседству они не просматривались.
       У меня никогда не будет такой шикарной лодки, как у Алексея; я никогда не стану охотником и никогда не смогу с уткой в зубах пробираться через осоку. И не буду есть сырую рыбу, как это делает лесной человек Никандр.
       Повернувшись на бок, я сунул под голову кулак. Не мешало бы поставить в глаза распорки, чтоб они не закрывались. Ноги гудели, покоя просило невесомое тело, покоя требовала голова, утомлённая солнцем и однообразием дороги.
       Вдруг промелькнула в глазах река. Я стал пробираться к ней через кусты и на берегу увидел Никандра.
       Он подозвал меня к себе, сунул мне в правую руку острогу, и мы зашли в воду. В руках он держал палку, на конце которой был закреплён свиток берёсты. Чиркнув зажигалкой, он поджёг берёсту и дал мне палку в левую руку.
       - Иди вперёд! – сказал он и пропал в темноте.
       Я послушно начал двигаться против течения с огнём и острогой в руках, вглядываясь в камни на дне. Рыбы сновали под ногами.
       Впереди шумела бурлящая вода, это – пороги. Что я ищу? Разумеется, ту щуку, которая сорвалась у нас с Алексеем. Да вот она стоит не далее двух метров от меня, прижавшись к топляку, и поблёскивает своим боком. Как же её взять?
       Я осторожно сделал шаг и поднял острогу, но щука была настороже и слегка отодвинулась. Я сделал ещё шаг, и она тоже отплыла. Медлить было нельзя, сейчас она скроется во тьме. Никандр говорил, что бить надо чуть пониже головы. Прицелившись, я ударил острогой и всем телом ощутил, как мой снаряд вонзился в цель, да, видно, не в то место, куда полагается бить.
       Что тут началось! Острога вылетела у меня из руки. Я прыгнул вперёд, схватился за неё. Огонь упал в воду и погас. Щука металась: то рвалась сторону, то выбрасывалась из воды. Вот зверюга!
       Из последних сил я старался острогой прижать добычу ко дну и как-то не заметил, что стою уже в порогах посреди камней, и вокруг беснуется вода. Поскользнувшись, я упал. Где там острога, где там рыба, где я? Вода захлестнула меня.
       Открыв глаза, я не сразу понял, что со мной. Постепенно узнал чайную, лужайку, берёзы. Это во сне я видел, как тёмной ночью ловил щуку. Наяву меня тоже окружала ночь, только светлая! Одна машина уже уехала, жаль, что я её упустил; вторая ещё стояла на месте.
       Безнадёжная тишина повисла надо мной. Странным показалось, что, когда я, лёжа под берёзой, занимался ловлей рыбы, никто меня не разбудил. Никто не подумал спросить: «Что ты, парень, валяешься на земле, прохладно уже стало, простудишься! Откуда ты, чей?»
       Машина, что ещё тут стоит, наверное, никуда до утра не тронется. И что же мне делать всю ночь? До города восемь километров, а ноги не идут совсем! Как заставить их двигаться? Придётся, видно, сидеть здесь до тех пор, пока не найду попутную машину. Плачевен финал моего путешествия.
       Неуверенно, на подгибающихся коленях я поднялся с земли и попробовал ходить. Не ходьба получилась, а ковыляние.
       Вдруг послышались голоса - парень и молодая женщина приближались к машине. У меня перехватило дыхание. Парень открыл кабину, достал рукоятку и, включив зажигание, принялся раскручивать мотор.
       Неужели они едут в город! Собрав остатки сил, я потащился к женщине.
       - Да, в город! А что? - задорно ответила она на мой вопрос, с удивлением и даже, как мне показалось, с интересом рассматривая меня.
       Она была какая-то вся необыкновенная. Свободно и почти невесомо одетая, голос мягкий, свежий, без тени усталости, движения легки, как воздух. Какая красивая и совсем молодая! Наверное, ещё девушка!
       - Спроси у него, - она махнула рукой в сторону парня. - Возьмёт ли он?
       Парень рывками крутил рукоятку, грузовик трясло, мотор фыркал, но не заводился. Я подошёл ближе к нему и стал так, чтоб он мог меня видеть.
       - Ну, что скажешь? – заметил он меня.
       - Мне бы в город нужно! Подвезите, пожалуйста! Я заплачу, сколько надо!
       - Заведи сначала этот драндулет, тогда и поедешь!
       С готовностью я ухватился за рукоятку, но не смог её повернуть даже на пол-оборота.
       - Что, Киря, помощник нашёлся? - рассмеялась красавица.
       - Тебе куда в город? - спросил Киря.
       - К стадиону.
       - Туда не поеду - только до рынка!
       - Хорошо, хорошо! - бормотал я, с трудом поднимаясь в кузов.
       Мотор, наконец, перестал срываться и ровно загудел. Женщина села рядом с Кирей в кабину, и мы поехали. Дорога перед городом широкая, разъезженная, здесь почти не трясло, а к пыли мне не привыкать.
       Я улёгся на какую-то мешковину, от которой пахло сушёной рыбой, и представил себе, как буду всем рассказывать о своём путешествии, но никому не скажу, что меня подвезли, всем буду говорить, что прошагал весь путь ногами.
       Не успел я размечтаться по-настоящему, как машина остановилась у рыночных рядов. Киря вышел из кабины и крикнул:
       - Приехали, вылезай!
       Я сказал спасибо, потом - большое спасибо и протянул ему пятирублёвку.
       Киря отмахнулся.
       - Пошевеливайся давай! Где ты, полуночник, шатался? Смотри, весь раскис!
       Он с недоумением смотрел, как я неловко на негнущихся ногах спускался из кузова и, не удержавшись, сорвался, оцарапав руки. Хорошо, что он подхватил меня, иначе бы я грохнулся на землю и смог ли бы встать после этого, уж не знаю.
       Прошло ещё не менее пятнадцати тяжких минут, прежде чем я приплёлся от рынка к родному дому и с глазами, полными слез, опустился на ступеньку крыльца. И долго сидел в неподвижности.
       Бабушка очень удивилась моему появлению в ночное время, вся разохалась, но видно было, что соскучилась, и хотела бы поговорить, но мне было не до разговоров. Сил хватило лишь выпить банку простокваши и почти без чувств упасть в постель.
       Проснулся я в полдень и при попытке встать на ноги с удивлением и страхом обнаружил, что разучился ходить. К счастью, ненадолго; уже на следующий день под вечер я разгуливал по улицам, не стесняясь своей походки.