1929. Часть 14

Натали, ты ведь не будешь против стопочки для закрепления знакомства? — вкрадчивым, почти заискивающим голосом поинтересовался Сергей и, не дожидаясь ответа, направился к серванту за графином с водкой.

Натали в ответ только разрешающе улыбнулась, ставя на стол рюмки.

Кирилл участливо, но с лёгкой обидой в голосе заметил:

— Она и меня держала в чёрном теле по поводу алкоголя.

— Будет тебе жаловаться-то, Кирилл. Зато я тебя вкусным борщом кормила — а это намного полезнее для здоровья, — бросила она, метнув в его сторону грозный взгляд. Потом перевела глаза на Сергея: — Ну, вы тут беседуйте, а я пойду к себе. Сергей, меня не будить — ляжешь в своём кабинете.

Она встала из-за стола и, чуть задержавшись в дверях, добавила с лёгкой усмешкой:

— Не засиживайтесь слишком долго.

Когда водка сделала своё дело — принесла расслабление и развязала языки, — Сергей откинулся на спинку стула, покрутил в пальцах рюмку и небрежно спросил:

— Расскажи, как ты с ней познакомился? Ведь она тогда ещё замужем была за профессором…

— Да-а, замужем… — Кирилл смачно закусил солёным огурцом, хрустнул и продолжил, чуть заплетаясь. — И я тогда… женат был. На Маринке. А познакомились мы на отдыхе, в горах. Шале наши рядышком стояли. Там озеро было, небольшое, водопадом питается… вот на рыбалке мы и встретились.

— И как же так случилось, что вы сошлись? — Сергей подлил очередную порцию в рюмку Кириллу, сам лишь пригубил. — Ведь по словам Натали, она… очень любила своего профессора. Кто же кого бросил?

— Да никто никого не бросал! — Кирилл махнул рукой, едва не задев графин. — Всё… это намного трагичнее вышло. И для Сергея того, и особенно для Натали. Слушай… Я тебе сейчас такое расскажу… Если бы не я, она б тогда вряд ли выжила. Вообще.

Сергей выпрямился, заинтересованный, и подбодрил уже порядком захмелевшего гостя:

— Ты закусывай, да не останавливайся. Рассказывай.

— Ну-у… если в двух словах… — Кирилл потянулся за рюмкой, опрокинул её одним глотком, поморщился. — Завидовал я им, понимаешь? У них там всё… по любви, по-уважительному. А у меня — что ни день, то ругань. Маринка… красивая баба, спору нет, глаза — во! — он развёл руки в стороны, — а как жена — никудышная. Все пять лет я с ней промучился. Жизнь — как на вулкане: чуть что — взрыв. А смотрю на них — идиллия. Завидно стало, да.

— И что, приревновал? — усмехнулся Сергей.

— Не-е, не то… — Кирилл помял пальцами край скатерти. — При очередной ссоре я их, дурак, в пример своей жене  поставил. А Маринку это только взбесило. Она мне тогда заявила: «Стоит мне захотеть — и их идиллия в пух и прах разлетится». Говорит, все мужики — кобели, никто перед её красой не устоит. А мы в тот день на катере собирались кататься… Я смотрю — моя Маринка ему глазки строит, и так к нему подойдёт, и эдак, грудью вперёд… А он, профессор этот, — кремень! Всё внимание на Натали. Ну, вечером я над Маринкой подсмеиваюсь, мол, крах твоей теории кобелизма. А она в азарт вошла: «Ещё не вечер, дай только срок». — Кирилл икнул, прикрыл рот ладонью. — Извини…

— Ничего, продолжай.

— На утро опять повздорили. Стерва, я тебе скажу, довела меня так, что все нервы на пределе. Я и сбежал к озеру — рыбачить, нервишки успокоить. Через час, наверное, или два… смотрю — бежит мимо Натали. Взбудораженная, меня не замечает, на приветствие не ответила, бубнит что-то себе под нос. Я наблюдаю  за ней… а она на выступ, с которого водопад падает. Я сначала офигел — чего её туда понесло? А когда она на самую вершину полезла, меня такая мысль прострелила: она же прыгнуть собралась! — Кирилл перекрестился неловко. — И точно. Что-то крикнула — и вниз.

Сергей побледнел, но промолчал.

— Я кроссовки скинул — и в одежде за ней. Вода ледяная, зуб на зуб не попадает, но прозрачная, как слеза. Я её сразу нашёл, со дна поднял. Без сознания была. Дальше как на автомате: откачал, до своего шале добежал за халатом, переодел. Когда очухалась немного, рассказала, что застала своего Сергея с Маринкой… Вот так на неё это  подействовало — решила разом со всем покончить. А потом просила: «Ничего ему, ради бога, не говори». Но ты ж не он, верно? Тебе-то можно?

— Не только можно, но и нужно, — Сергей налил себе полную рюмку и выпил залпом. — И что, после этого они расстались?

— А вот и нет! — Кирилл даже пальцем погрозил. — Сергей тот — умный был, недаром профессор. Уговорил её как-то. А Маринке велел байку сочинить, что это она, мол, так её разыграла, из зависти, и что ничего у них не было, всё Натали померещилось. Женщины, кстати, потом не очень ладили, но в рамках приличия… А мы с тем Сергеем запросто сошлись, даже сдружились. В общем, мировой мужик был.

— Что же ты «мировому мужику» такую свинью подложил? — съязвил Сергей.

— Э-э-э… — Кирилл почесал затылок, глаза его затуманились. — Ну, ты же знаешь… сердцу не прикажешь. Я уже тогда, на подсознании где-то, понял, какая мне нужна. Не яркая стерва вроде Маринки, а тихая, семейная… как Натали. Но я тогда не приставал к ней, нет.

— А когда стал приставать? — ухмыльнулся Сергей, но в голосе уже не было насмешки — скорее глухая тревога.

Кирилл, однако, не заметил ехидства — язык его заметно заплетался, веки тяжелели. Он махнул рукой:

— Это… это много позже случилось. Долгая история…

Время перевалило далеко за полночь. Сергей, видя, что гость вот-вот свалится лицом в тарелку, поднялся:

— Ладно, спать давай. Завтра договоришь.

Он довёл Кирилла до гостевой комнаты, помог разуться, уложил на кровать. Тот уже на подушке что-то невнятно пробормотал и затих.

Сергей минуту постоял у двери своей спальни. Слышно было, как Натали ровно дышит — спит. Он так и не решился нарушить её указание, вздохнул и побрёл в кабинет, где его ждал узкий диван.

Он долго ворочался, подкладывая кулак под щёку. Диван скрипел при каждом движении. В голове, несмотря на выпитое, не было ни капли сна — сплошной гул мыслей.

«Значит, вот как всё было… Она прыгнула со скалы. Из-за того, что застала его с другой. А этот Кирилл её спас. И молчал потом… Сколько же лет она носила это в себе? И он, тот Сергей, — надо же, придумал байку, чтобы её успокоить. Не признался в измене, а списал всё на розыгрыш. Умно? Жестоко? И то, и другое…»

Сергей перевернулся на спину, уставился в потолок. Лунный свет пробивался сквозь незадернутую штору, рисуя на побелке дрожащий прямоугольник.

«И Кирилл этот… спас её, но потом, получается, влюбился. И приставал — когда «много позже»? Когда она уже развелась? Или ещё при том Сергее?» Он стиснул зубы. Ревность подкатила к горлу кислым комом, но он тут же одёрнул себя: «Что я ревную? Её здесь нет, но  она со мной. И сама привела его в дом. Не прячет. Значит, ничего между ними уже нет. Или хочет, чтобы я думал, что нет?»

Сергей сел, потер лицо ладонями.

«Нет. Натали не такая. Если бы хотела обмануть — не сказала бы о нём с самого начала. И портал закрыт не по её вине. Но… почему она не рассказала мне эту историю сама? Про прыжок, про Маринку, про то, как её спасали? Боялась, что я буду ревновать к прошлому? Или не хотела, чтобы я знал, насколько она была отчаянной?»

Он лёг обратно, подтянул колени к животу — диван был коротковат.

«А с Кириллом что делать? Не выгонишь же. Но и оставлять его здесь надолго… Этот его взгляд, когда он говорил «тихую, семейную, как Натали». Да он до сих пор её любит, дурак. Или не дурак, а просто привык думать, что она его судьба. Спаситель всегда вправе претендовать?»

Сергей усмехнулся в темноту. Вспомнил, как сам впервые увидел Натали — растерянную, без документов, чужую в этом времени. И как она смотрела на него тогда. И как он понял, что никуда её не отпустит.

«Ладно. Завтра поговорю с ней. Без сцен, без допросов. Просто скажу, что знаю правду. И спрошу — чего она хочет теперь. А Кирилла… надо отправить обратно, чего бы это ни стоило. Или найти ему здесь место, работу, жильё. Но подальше от нас. Чтоб даже случайно не встречались».

Он закрыл глаза, но сон всё не шёл. Где-то в гостевой комнате скрипнула кровать — Кирилл тоже ворочался. Сергей представил, как завтра утром Натали войдёт в кухню, поставит чайник, улыбнётся — и от этой мысли на душе стало чуть теплее.

«Главное — не наломать дров. И помнить: она выбрала меня. А не его, не профессора, никого. Меня».

Он натянул плед до подбородка и, наконец, начал проваливаться в беспокойную, полную обрывков чужих исповедей дремоту.
2
Натали, как заботливая хозяйка, приготовила завтрак обоим мужчинам — каждому своё. Сергею — его любимый омлет, Кирилл же предпочитал кашу. Она в прошлом, смеясь, передразнивала его: «Овсянка, сэ-э-эр», особо выделяя последнее слово, растягивая его на манер светского сноба.

Сначала она разбудила Сергея. Тот приходил в норму только после душа и появился на кухне посвежевшим, благоухающим гелем для душа с морскими нотами. Взгляд его почему-то задержался на Натали дольше обычного, а затем он неожиданно нежно поцеловал её в макушку.

Она не ожидала такой ласки с утра и, чуть склонив голову, спросила с иронией:— Как прошло знакомство? Он тебе все секреты выболтал?

Сергей, уже знавший от Кирилла то, о чём собирался выспрашивать у жены, неопределённо пожал плечами:— Разве за такое короткое время можно узнать все секреты? Всё ещё впереди. Думаю, сегодня продолжим.— Вот только сегодня — без алкоголя, — строго запретила Натали, нахмурив тонкую бровь.— Как скажешь, дорогая. Я и сам понимаю, что ежедневные возлияния не идут на пользу. Кирилл ещё спит?— Он тоже сова, как и ты. Сейчас ему ни к чему вставать рано. Пусть отоспится. Представляешь, какие треволнения ему пришлось пережить? Я-то помню, как сама была ошарашена, оказавшись в подобной ситуации.— Сам виноват, — отрезал Сергей, помешивая омлет. — Незачем было следить за нами.— Ты же знаешь поговорку: «Если бы знать, где упадёшь — соломки бы подстелил». Что уж теперь говорить об этом? Надо просто помочь человеку, — горячась, заявила Натали.

Звук захлопнувшейся входной двери за Сергеем разбудил Кирилла. Зевая, он вошёл в кухню, принося с собой амбре вчерашних посиделок — терпкий запах невыветрившегося алкоголя  и усталости. Натали поморщилась, но промолчала и лишь предложила на завтрак его любимую овсянку.

По привычке, желая поблагодарить, он хотел было её обнять, но она холодно отстранилась:— Кирилл, помни: ты здесь только гость.— Да… и к тому же незваный, — уныло процедил мужчина.— Чем думаешь сегодня заняться? — поинтересовалась Натали, сменив гнев на милость. — Можешь просто по городу погулять или пойдём со мной на репетицию.— Нет. Лучше ты меня на свой концерт пригласи . Кстати, когда он будет? Думаю по городу прогуляться, да в портал загляну — вдруг откроется? — высказал свои планы Кирилл.— Ну, как хочешь. Я сегодня буду поздно. На обед можешь съесть суп. А вот ужин приготовь, пожалуйста, сам. Можешь похвастаться своими кулинарными талантами. У Сергея к этому нет способностей. До меня у него была приходящая кухарка, сам он никогда не готовил, — предложила Натали.

Оставшись один, Кирилл прошёлся по всем комнатам, оценив зажиточную жизнь профессора. Столы красного дерева, граммофон в углу, дорогие безделушки из бронзы — всё дышало основательностью и покоем быта конца двадцатых. Затем он вышел на улицу — прогуляться по Москве.

Кирилл , конечно , не ожидал увидеть привычную суету двухтысячных: стеклянные башни «Москва-Сити», сверкающие витрины, гул иномарок и давку в подземных переходах. Но, переступив невидимую грань портала (который, увы, не открылся .), он понял, что время обмануло его ожидания.

Стоял солнечный сентябрь 1929 года.

Воздух был другим — чистым, с примесью сухих листьев, лошадиного навоза и сладковатого дыма от папирос . Вместо асфальта под ногами — неровная булыжная мостовая. По центру, громыхая на стыках рельс, полз трамвай буквой «А», который москвичи ласково звали «Аннушка». Вагон был до отказа набит пассажирами в кепках-восьмиклинках, косоворотках и скромных платьях-кофтах.

Кирилл поёжился: его джинсы и модная ветровка смотрелись диковато, но на него никто не обращал внимания — слишком заняты были своей нелёгкой жизнью. Мужчины в сапогах бухали по дощатым тротуарам. Извозчики в длиннополых сюртуках покрикивали на усталых лошадок. Автомобилей было мало, и каждый — чёрный, лакированный, похожий на лакированный гроб — казался диковинкой. Когда мимо проехал открытый лимузин «Руссо-Балт», мальчишки с восторгом побежали за ним, цепляясь за подножки.

Он свернул на Тверскую. Здесь жизнь кипела. У Никитских ворот торговки с коромыслами продавали мочёные яблоки и квас из круглых баков. Рядом агитатор в гимнастёрке громко читал свежую «Правду» о темпах индустриализации. Плакаты на стенах кричали: «Даёшь пятилетку в четыре года!» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Кирилл зашёл в «Гастроном №1» . Внутри пахло селёдкой и керосином. На прилавках лежали серые буханки хлеба, комки масла в марле и карамель «подушечка» россыпью. Никаких тебе импортных сыров или бананов. Он купил за пять копеек стакан газировки без сиропа — воду с пузырьками, обжигающую горло.

В скверике на Страстной площади (где теперь стоит памятник Пушкину, тогда он только готовился к переносу) старики играли в городки. Кирилл присел на лавочку, выкрашенную зелёной краской, и почувствовал разрывающую тоску. Где его айфон, который ловит Wi-Fi? Где метро, где эскалаторы? В 1929 году метро ещё не построили. Чтобы попасть на другой конец Москвы, нужно было трястись в трамвае час или идти пешком.

Но была в этой Москве какая-то неспешная, почти деревенская душа. Здесь все знали друг друга в переулках. Дворник в белом фартуке важно подметал тротуар метлой из прутьев. Девочка с бантами продавала папиросы «Наша марка». Часы на Сухаревской башне (которую снесут всего через пять лет) ещё отсчитывали время.

Кирилл понял, что провалился не просто в прошлое. Он провалился в эпоху великого перелома — канун коллективизации, первых сталинских строек и великого террора. Эта Москва была одновременно родной (те же улицы, те же названия) и чужой (другой быт, другие лица, другой страх в глазах).

«Портал закрыт, — подумал он, — И когда откроется вновь, неизвестно. А может, его и вовсе нет».

Он побрёл обратно, вдоль Кремлёвской стены, где в Александровском саду ещё не зажгли Вечный огонь (до него оставалось почти сорок лет), и свернул в переулок, где ждала квартира Сергея. Москва 1929 года приняла его равнодушно, как принимает всех потерянных. Она даже не вздрогнула, впустив в свои пределы человека из будущего.
3


Кирилл вернулся в квартиру профессора в странном, половинчатом состоянии. С одной стороны, его тянуло домой — в привычные двухтысячные, к интернету, к пластиковым картам и шуму мегаполиса. С другой — эта Москва, пахнущая извозчиками и папиросным дымом, вдруг открыла перед ним такие возможности, о которых в его времени и мечтать не приходилось. Он задумался: «Чем бы мне таким заняться? Где я смогу, используя свои знания из будущего, принести хоть какую-то пользу?»

Но все упиралось в отсутствие документов. Без прописки, без удостоверения личности в 1929 году ты — никто, почти враг. Эта мысль остужала пыл.

Насытившись оставленным Натали супом (обычный куриный бульон с лапшой, но какой-то невероятно наваристый — мясо тогда было другим), он решил скоротать время за приготовлением ужина. По пути на рынок — небольшой, стихийно возникший в переулке за Садовым кольцом — ему попались мясистые помидоры с умопомрачительным, сладковато-землистым запахом. Современные помидоры из супермаркета, пахнущие пластиком и ничем, не шли ни в какое сравнение. Кирилл не смог равнодушно пройти мимо и купил целое лукошко.

А потом его взгляд упал на стерлядь. Живую, серебристую, извивающуюся в деревянной кадке с водой. Настоящую стерлядь — ту самую, что в его времени давно стала краснокнижной легендой, доступной лишь по баснословным ценам в ресторанах для избранных. Он долго колебался, стоит ли тратить почти все деньги, которыми снабдила его Натали, на эту редкость. Но в итоге не удержался: «Когда ещё получится попробовать то, что ели ещё цари?»

Вернувшись, он увлечённо возился на кухне. Запах томатов, чеснока и свежей рыбы наполнил профессорскую кухню уютом, какого в ней, вероятно, давно не бывало.

Когда Кирилл уже заканчивал кашеварить — нарезал помидоры для салата и поставил томиться стерляжью уху — вернулся Сергей из университета. Профессор остановился в дверях, с приятным удивлением разглядывая Кирилла в переднике поверх свитера.

— Значит, ты теперь сможешь принять обязанности повара в отсутствие Натали? — спросил он с лёгкой усмешкой.— Могу. Мне не трудно, даже нравится, — отозвался Кирилл, не оборачиваясь от плиты.— Я обычно в это время чаевничаю. А ужинать будем, когда придёт Натали. Составишь компанию?— Охотно, — кивнул Кирилл.

Сергей стал выставлять на стол чашки — тонкого фарфора, с вензелями, доставшиеся, видимо, ещё от родителей. Заварил крупнолистовой чай, и вскоре они уже сидели друг напротив друга, прихлёбывая горячий напиток. Сумерки за окном сгущались, и в комнате стало особенно тихо и доверительно.

— Как ты понимаешь, мне бы хотелось услышать продолжение твоего рассказа, — начал Сергей, ставя чашку на блюдце. — Как же вы всё-таки сошлись, если та история в горах не вызвала серьёзной размолвки между супругами?

Кирилл помолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания давались ему нелегко.

— Мне кажется, размолвка всё же случилась. Мы потом вскоре разъехались по своим городам. Но я выпросил у Натали номер телефона — на всякий случай, с просьбой позвонить, когда приеду в командировку. Была уже глубокая осень, когда я оказался в Москве. Мы встретились в кафе. Вроде бы Натали осталась всё та же — красивая, собранная, — но глаза у неё были печальные. Она ничего не говорила про Сергея, только сказала, что он вышел на пенсию. И всё.

Кирилл сделал глоток, поморщился — чай был горяч.

— Вернувшись к себе в Петербург, я случайно встретился с Мариной. И она как бы между прочим обронила, что Сергей приезжал недавно в Питер и имел с ней разговор. Я напрягся, но виду не подал. А Маринка рассмеялась и сказала: «Но я дала ему понять, что здесь я старичками не интересуюсь. А что произошло в горах, даже романом назвать нельзя — так, от скуки». Больше она ничего не рассказывала. Но я и сам додумался, зачем мужчина разыскивает женщину. Меня же это известие заставило ещё чаще думать о Натали. Несколько раз, чтобы напоминать о себе, я посылал ей подарки через курьерскую службу — цветы, книги, какие-то безделушки.

Кирилл усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Мысли о ней меня не отпускали. Хотя, не скрою, в тот период я менял женщин, как перчатки. Но всё было не то. Перед глазами стояли печальные глаза Натали. Промучившись неопределённостью, я решил закрыть этот вопрос и на майские праздники поехал в Москву.

Он отодвинул чашку и посмотрел прямо на Сергея.

— Натали в тот момент не было дома. Мне открыл Сергей. Его удручённый вид меня удивил — он как будто состарился и выглядел измождённым. Но старался держаться приветливо. Даже достал марочный коньяк. Итак, беседуем мы с ним о том о сём. И из меня вдруг попёрло — прости за грубость. Я ему  признался, что люблю его  жену. Сказал: «Ты же охладел к ней — раз к Маринке ездил. Натали с тобой несчастна. Отдай её мне. Со мной ей будет лучше, я приложу все усилия, чтобы её глаза опять излучали радость, а не печаль, как сейчас».

Кирилл замолчал. Сергей сидел не шевелясь, только побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение.

— Он внимательно посмотрел на меня и произнёс только одно слово: «Забирай». Я не знаю, в какой момент вернулась домой Натали и что она слышала, но думаю, последние фразы она уловила. Тогда она ничего не сказала, только уложила меня спать — я здорово набрался, — и ушла в другую комнату.

Кирилл провёл рукой по лицу.

— Рано утром она разбудила меня и спросила — в силе ли ещё моё предложение? Я сказал: «Да». Она так запросто говорит: «Тогда едем. Сейчас же». Уже сидя в поезде, Натали пояснила: она не ко мне едет, а убегает от той боли, что вызвало одно разрушительное слово. И велела: «Не смей даже имени его произносить. Я для него умерла».

— Но я думаю, она подсознательно ждала его, — добавил Кирилл тише. — Потому что почти год не подпускала меня к себе. Я был рядом, но как стена. Мы жили в одной квартире, а между нами — пропасть. Знаю, что Натали сменила сим-карту на телефоне, чтобы никакой связи с ним не иметь. Недели через две Сергей, надо полагать, одумался. Но не смог её найти. Позвонил мне, чтобы я помог ему поговорить с Натали. Но я ему пригрозил: если будет её донимать, расскажу о его визите к Маринке в Петербурге. Он и заткнулся. Больше мы о нём ничего не слышали. До тех пор пока не позвонил Николаша с известием о его кончине и что Натали надо приехать и оформить квартиру в наследство. А дальше ты знаешь.

Кирилл замолчал, опустив голову.

Сергей сидел мрачный. Его лицо окаменело. Тишина затянулась.

— Ты же сам просил тебе всё рассказать, — виновато произнёс Кирилл.— Нет-нет, всё нормально, — отозвался Сергей, но голос его звучал глухо. — Теперь я больше понимаю мотивацию Натали очутиться здесь, в моём времени.

Он поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на темнеющую Москву, на редкие огни трамваев и силуэты церквей. Кирилл не мешал ему. Только тихо побрёл на кухню доваривать уху.

Сергей стоял у окна, но ничего не видел за стеклом. В ушах всё ещё звучал голос Кирилла, а перед глазами стояла картина — другая жизнь, которую он, Сергей, прожил, оказывается, совсем иначе, чем помнил. Или чем хотел бы помнить?

Он вдруг с острой, почти физической болью осознал, что этот человек напротив — Кирилл из двухтысячных — рассказывал не чужую историю. Он рассказывал будущее. И в этом будущем Сергей, теперешний Сергей, который ещё не совершил тех ошибок, был… слаб. Малодушен. Он позволил другому мужчине «забрать» свою жену. Он произнёс это страшное, пустое слово: «Забирай». Словно Натали была вещью, которую можно передать из рук в руки.

«Неужели я действительно так поступлю?» — с ужасом подумал Сергей. — «Неужели охладею настолько, что поеду к какой-то Маринке в Петербург? Неужели предам доверие?»

Но тут же другая мысль кольнула холодком: а что, если это не неизбежность? Что, если Натали потому и вернулась в прошлое — в его время — чтобы всё изменить? Чтобы то  самое «разрушительное слово» никогда не было произнесено? Она ведь появилась здесь не случайно. Она знала, что он, Сергей, ещё может выбрать другой путь.

Сергей вспомнил её взгляд сегодня утром — настороженный, изучающий. И неожиданную нежность, с которой он сам поцеловал её в макушку. Откуда это взялось? Может быть, подсознательно он уже чувствовал, что она — не просто гостья из будущего, а его бывшая жена? Или будущая? Временные петли путали все карты.

Он посмотрел на свои руки — руки профессора, учёного, привыкшего оперировать фактами. Но факт был один: Кирилл, этот нелепый, искренний, влюблённый Кирилл, рассказал ему правду. Горькую, унизительную, но правду. И эта правда была шансом.

«Она убежала от меня в будущее, а потом вернулась в прошлое, чтобы дать мне второй шанс, — понял Сергей. — Или чтобы проверить, изменился ли я. Или чтобы я сам себя проверил».

Он услышал, как Кирилл гремит кастрюлями на кухне, и вдруг почувствовал не ревность, а странную благодарность. Этот парень вытащил Натали из отчаяния, дал ей кров, защитил от него самого — от того будущего Сергея, который стал чёрствым и усталым. А теперь этот же парень попал в ловушку времени и вынужден делить с ним, нынешним Сергеем, одну квартиру и одну женщину.

«Какой же это театр абсурда», — подумал Сергей и невесело усмехнулся.

Он вернулся к столу, сел и налил себе холодного чаю. Решение созрело не сразу, но оно было твёрдым. Он не будет тем Сергеем из рассказа Кирилла. Он не поедет ни к какой Маринке. Он не скажет «забирай». И, чёрт возьми, он научится готовить, чтобы Натали не пришлось полагаться на кухарок или случайных постояльцев.

А пока… пока он просто пойдёт на кухню, поможет Кириллу с ужином и скажет ему что-нибудь человеческое. Например: «Спасибо, что не бросил её тогда». Потому что в этом хаосе перемещений во времени одно оставалось ясным: они оба — и профессор, и гость из будущего — любили одну женщину. И эта любовь, какой бы странной она ни была, заслуживала уважения.

Сергей поднялся и направился к плите, откуда уже тянуло умопомрачительным ароматом стерляжьей ухи.
4
— Я дома! — громко оповестила Натали о своём приходе, закрыв за собой входную дверь.

Сергей тотчас вышел в прихожую её встретить. Она радушно чмокнула его в щеку, скинув пальто на его руки, словно так было заведено много лет.

— Чем занимаетесь? — поинтересовалась она, проходя в коридор.— Да вот Кирилл решил нас побаловать стерляжьей ухой. Я же помогаю ему, — пояснил Сергей, вешая пальто на плечики.— Ты? И на кухне? — удивилась Натали, приподняв бровь. — Лучше не надо. У тебя другое предназначение.— Это какое же? — поинтересовался Сергей, уже зная, что последует.

Натали лукаво улыбнулась, обвила его шею руками и, притянув к себе, прошептала:— Меня любить.

Сергей невольно покосился в сторону кухни, откуда доносилось позвякивание посуды, и тихо спросил:— А разве Кирилл тебя не любил?

Натали досадливо махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху:— Скажу тебе по секрету: у меня к нему не было взаимности. Была благодарность, признательность, уважение и многое чего ещё, но чувств к нему так и не возникло. Однако, несмотря на это, мы неплохо ладили с ним. Он стал мне почти родным. Но не любимым  мужчиной.

Заходя на кухню, Натали уже звонко произнесла:— Кирилл, ты решил сразить своим кулинарным талантом и моего профессора? — И, обернувшись к Сергею, добавила: — Меня этим он уже давно сразил. Что ни приготовит — пальчики оближешь. И ему в этом лучше не мешать.

Кирилл с деланным смущением улыбнулся, помешивая уху деревянной ложкой.

Появление Натали привнесло в квартиру не только хвалебное щебетание — оно озарило обстановку чем-то ярким, живым и по-женски тёплым. Сергей тем временем сервировал стол: расставлял тарелки с синей каймой, раскладывал столовые приборы, поправлял салфетки.

А Натали продолжала, усаживаясь на табурет и подперев щёку ладонью:— Кирилл, через три дня наше выступление. Можешь сходить, если не пропало ещё желание.— С удовольствием послушаю, как это ты вдруг стала петь, — искренне ответил он.— А отчего меня не приглашаешь? Я бы тоже сходил, — шутливо обиделся Сергей.— А тебе зачем? Ты же уже меня слышал, — отмахнулась Натали, но тут же спохватилась: — Вот только если на Диму посмотреть… Он здорово вжился в роль Верки. В общем, приходи, конечно.

Она осеклась и изумлённо уставилась на притихших мужчин, которые смотрели на неё с одинаково вопросительным выражением. Догадавшись, Натали рассмеялась:— Ах вы, вымогатели! Ладно, но только под уху. Поэтому позволяю по чуть-чуть. И мне рюмку поставь, — распорядилась она, глядя на метнувшегося к серванту за графином Сергея.

Ужин получился на славу. Уха — наваристая, с янтарным жирком и нежной стерлядиной, таявшей на языке — вызвала единодушное одобрение. Помидоры, порезанные крупными дольками с луком и душистым маслом, дополняли картину. Рюмки опрокидывались под неспешные разговоры о том о сём, без прежнего надрыва. Кирилл даже пару раз заставил Натали по-настоящему рассмеяться, передразнив знакомого дирижёра.

И уже за чаем, когда Натали разливала по чашкам янтарную заварку, Кирилл вдруг произнёс задумчиво, будто размышляя вслух:— Ребята, раз по воле судьбы я остаюсь здесь, то мне пришла в голову идея заняться чем-то полезным. Привнести в это время свои знания. У вас есть какие-то мысли, куда мне их направить?

Натали поперхнулась чаем.— Куда ты их без тамошних документов сможешь направить? Если только на нашей кухне, — усмехнулась она, вытирая губы салфеткой.— Нет. Я способен на большее, чем просто суп готовить, — твёрдо возразил Кирилл. — Сергей, ты же смог сделать Натали документ. Может, и для меня получится?

Сергей поставил чашку и внимательно посмотрел на гостя.— Попробовать можно. Но это рискованно. А сам-то ты чем хотел заняться?— Думаю, политикой, — задумчиво произнёс Кирилл.

Натали ошарашенно уставилась на него, и в глазах её мелькнул настоящий испуг.— Я не ослышалась? Политикой? Ты с ума сошёл! — выпалила она, резко выпрямившись. — Так, Кириллу больше не наливать! — категорично заявила она, отодвигая от него графин.

Сергей же, напротив, не выказал ни удивления, ни испуга. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и произнёс спокойно, почти научно:— Не горячись, Натали. Дай человеку объясниться. Это интересно.

Кирилл перевёл взгляд с неё на него и обратно. Помолчал, собираясь с мыслями.

Он вздохнул и начал негромко, чуть хрипловато от волнения:

— Натали, ты права: это безумие. Я знаю. Но именно поэтому я и говорю сейчас об этом. Слушайте. Я ведь не просто так из двухтысячных. Я видел, чем всё это кончится. Я знаю, какие решения приведут к голоду тридцать третьего, а какие — к великой войне сорок первого. Я знаю, кто из нынешних вождей доживёт до седин, а кто исчезнет в подвалах Лубянки.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Я не хочу становиться наркомом или членом партии, — продолжил он тише. — У меня нет иллюзий. Но я могу быть полезен на маленьком участке. Экономика, сельское хозяйство, промышленность — я знаю, какие ошибки совершат в ближайшие десять лет. Если я смогу предупредить хотя бы одного умного человека, который примет правильное решение… если я напишу статью, которую никто не подпишет, или помогу сохранить чью-то жизнь — разве это не стоит риска?

Сергей слушал, не перебивая, только поблескивали стёкла очков.

— Понимаешь, — Кирилл повернулся к Натали, — я не могу просто сидеть на вашей кухне и варить уху, зная, что через четыре года начнётся массовый голод. Что миллионы людей умрут, потому что кто-то в Кремле решит, что колхозы — это спасение. Я из будущего. Это как если бы врач, знающий диагноз, отказался лечить. Я не герой, я обычный человек. Но если у меня есть шанс хотя бы кого-то предупредить, хотя бы чуть-чуть изменить ход вещей — я должен попробовать.

— А если тебя раскусят? — жёстко спросила Натали. — Если узнают, откуда ты? Ты представляешь, что с тобой сделают? В лучшем случае — психушка. В худшем — стена.

— Представляю, — кивнул Кирилл, и голос его стал совсем глухим. — Но я уже умер для своего времени. Меня там нет. А здесь… здесь я могу жить по-настоящему. Не просто существовать, а делать хоть что-то важное. Я не хочу умереть стариком, который всю жизнь только жаловался на кухне, что всё мог изменить, но побоялся.

Сергей медленно кивнул, обводя пальцем край чашки.

— Документы я тебе сделаю, — сказал он наконец. — Это не проблема. Но вот что, Кирилл: будь осторожен. Политика в этом государстве — не игра. Здесь каждое слово может стать приговором. Если хочешь влиять — делай это тихо. Через науку, через литературу, через знакомства. Не лезь на рожон.

— Я понял, — ответил Кирилл.

Натали ничего не сказала. Только подошла к нему, молча положила руку на плечо и сжала — ни то в знак поддержки, ни то чтобы удержать от пропасти.
5
Сергей вошёл в квартиру и с порога услышал шум, доносившийся из кухни, — возбуждённые, прерывистые возгласы Натали:

— Негодяй! Я тебя ненавижу!

Сергей, не раздеваясь, поспешил на кухню и увидел разъярённую Натали, которая с яростью охаживала тапком Кирилла. Тот забился в угол, защищая лицо руками и лишь беспомощно отмахивался от ударов.

Сергей, в ужасе от этой картины, рванул на выручку. Он схватил Натали в охапку, оторвал от Кирилла и оттащил к противоположной стене.

— Что случилось? Ты что творишь? — закричал он, крепко держа её за плечи.

Натали вырывалась, потом всхлипнула и, утирая слёзы тыльной стороной ладони, запричитала:

— Он негодяй! Я ему доверяла… А он… а он… Он обманул меня! Я его ненавижу!

— Да что случилось-то? — Сергей обернулся к Кириллу, всё ещё сидевшему в углу с красным пятном на скуле.

— Я тебя не обманывал, — виновато, но с обидой проговорил Кирилл. — Просто не говорил об этом. Для твоей же пользы.

— Но ты же видел, что я жду его! — Натали снова рванулась вперёд, и Сергею пришлось снова её удержать. — Жду, что он одумается и вернёт меня! Я бы тогда всё простила ему! Потому что я любила его и только его! — Она перевела дух, слёзы текли по щекам. — И откуда ты знаешь, что для меня было пользой? Для меня солнце померкло без него! Ну, ошибся человек — с кем не бывает? А ты… ты испоганил мою память о нём!

Сергей, всё ещё не понимая до конца, о ком речь — о нём самом или о том, другом Сергее, из её прошлого, — принялся утешать Натали. Он гладил её по голове, утирал слёзы, как маленькой, и приговаривал что-то бессмысленно-ласковое. Постепенно её рыдания перешли во всхлипывания.

Выяснилось, что Кирилл в разговоре проговорился ей: тот Сергей, её муж из двухтысячных, разыскивал её после побега и просил Кирилла помочь встретиться. А Кирилл отказал — и даже не сказал ей тогда об этом.

Кирилл, видя, что его загнали в угол, разозлился:

— Натали, ты не всё знаешь! Я ограждал тебя от него. Ты понятия не имеешь, что он за человек!

— Что? — Натали замерла, вытерла лицо и посмотрела на него в упор. — Что ещё ты скрыл от меня? Говори!

— Ну что ж, ты сама захотела, — Кирилл встал с пола, отряхнул брюки и произнёс глухо, с вызовом. — Твой Сергей нашёл Маринку в Петербурге и имел с ней разговор. Только она его послала. Это она мне сама сказала, когда я с ней случайно встретился. Вот только после этого, когда он понял, что с Маринкой ему ничего не светит, он решил вернуть тебя. Ты была для него запасным аэродромом — не более.

— Врёшь! — выкрикнула Натали, и голос её сорвался. — Не верю! Ты это сейчас специально говоришь! — Она с мольбой и надеждой посмотрела на Сергея, стоявшего рядом с ней. — Как ты думаешь, он правду говорит?

Сергей на мгновение растерялся. Ему предстояло выбрать: сказать правду, которая ещё больше разбередит рану, или мягко увести разговор. Он выбрал второе.

— Наташенька, — сказал он тихо, обнимая её за плечи, — попробуй успокоиться. Не предавай такого большого значения тому, что было сто лет назад. Какое теперь это имеет значение? Человека давно уже нет в живых. Чем меньше ты будешь об этом думать, тем лучше.

Натали тяжело вздохнула, провела ладонью по лицу и молвила устало:

— Я пойду приму ванну. Смою с себя всю эту грязь.

И вышла, не оглядываясь.

Когда шаги затихли в коридоре, Сергей повернулся к Кириллу.

— А почему у вас зашёл разговор о том Сергее? — спросил он без осуждения, скорее с любопытством.

— Да это я сдуру спросил у неё — вспоминает ли она его сейчас, — признался Кирилл, опускаясь на табурет и растирая ушибленное плечо. — Понимаешь, когда мы с ней жили, я всегда негласно чувствовал, что он постоянно присутствует в её жизни. И соответственно — в моей. Вот мне и стало интересно, сумел ли ты затмить его. И знаешь, что она мне сказала? Что лучше, чем её профессор, она никого не встречала. Вот тут-то я, чтобы развеять её миф о нём, лучшем, и рассказал ей всё. Ты стал свидетелем, во что мне обошлась эта правда. Ей было легче боготворить его, чем признать его подлость.

Сергей покачал головой, но ничего не ответил.

Через час Натали вернулась в гостиную — успокоенная, с влажными волосами, закутанная в халат. В её глазах стояла какая-то отстранённость, будто она только что вынырнула из глубокой воды. Она подошла к Кириллу, который делал вид, что читает газету, и положила руку ему на плечо.

— Кирилл, давай мириться, — сказала она негромко. — Надеюсь, я не очень сильно тебя зашибла? Я свою горечь на него на тебе выместила. Прости.

— Ничего, — он усмехнулся и приобнял её за талию. — Бывает. Я уже не маленький.

Она чмокнула его в щёку, и напряжение в комнате наконец рассеялось.

Через несколько дней состоялся тот самый концерт. Натали выступала в небольшом, но полном зале. В первом  пели Григорий и Филипп , а во втором  —  блистала Верка Сердючка — Дима, переодетый в яркое платье, с огромным бантом на голове . Публика хохотала и аплодировала.

После выступления, когда Верка уже собралась уходить за кулисы, Натали попросила её задержаться:

— Дим, подыграй мне, пожалуйста. Встань рядом ,  и я возьму тебя за руку, как будто поддерживаю.

— Легко, — усмехнулся Дима и поправил свой розовый парик.

Натали вышла на авансцену, взяла микрофон. Зал затих. И полилась песня — «Кому? Зачем?» — в её собственном, пронзительном переложении. Но вместо привычных слов она запела иначе, почти шёпотом, а потом набирая силу:

«Глупая, ну хочешь — плачь.Я буду за руку тебя держать…»

А затем, глядя куда-то в темноту зала, почти прокричала:

«Они нам дуло к виску.Они нам вдребезги сердца.А мы за ними во тьму.А мы за ними в небеса!Они нам реки измен!Они нам океаны лжи!А мы им веру взамен!А мы им посвящаем жизнь!»

Это было так эмоционально, так оголённо-больно, что зал замер, а когда последние аккорды стихли, разразился долгой, нестихающей овацией. Конечно, никто из зрителей не понял, о ком она поёт. Только двое мужчин в четвёртом ряду — Кирилл и Сергей — молча переглянулись.

Кирилл смотрел на сцену с восхищением, почти благоговением. Он был потрясён неожиданным талантом Натали, тем, как она — всегда исполнявшая в основном песни Пугачёвой, перенявшая её манеру — вдруг нашла свой собственный, сокрушительный голос.

Сергей же слушал иначе. Каждое слово впивалось в него. «Океаны лжи…» — это о том, другом Сергее. Или о нём? И главное — к кому обращено это «глупая, ну хочешь — плачь»? К самой себе? Или к тому, кто уже мёртв?

После концерта они возвращались домой втроём. Натали шла под руку с Сергеем и Кириллом — немного уставшая, но светящаяся. Сзади, как верный рыцарь, плёлся Дима с огромной охапкой цветов, которые преподнесли певице.

— Это было нечто! — взахлёб говорил Кирилл. — Натали, я не знал, что ты так можешь! Ты разрыдала весь зал!

— Спасибо, — улыбнулась она, но улыбка была усталой.

Сергей шёл молча, изображая радость, скрывая мрачность. Он играл роль влюблённого — целовал её в висок, когда она поднимала глаза, — но внутри у него росла тяжёлая, холодная пустота.

Уже лёжа в кровати, в темноте, когда Натали рядом ровно дышала, но, кажется, ещё не спала, Сергей не выдержал.

— Наташа, — позвал он тихо. — А ты… меня любишь?

Повисла пауза. Потом её голос, чуть сонный, но весёлый:

— Конечно.

Она чмокнула его в плечо и отвернулась к стене.

Сергей закрыл глаза, но сон не шёл. Он лежал на спине, глядя в потолок, и в голове его роились мысли, которые он сам себе не решался произнести вслух.

«Конечно», — сказала она. Легко. Без паузы. Без того трепета, который бывает, когда произносишь главные слова. Просто — «конечно». Как ответ на вопрос «ты взяла зонт?» или «не забыла выключить утюг?»

Он повернул голову и посмотрел на её затылок — русые волосы разметались по подушке. Такая близкая — и такая далёкая.

«Сегодня на концерте она пела не для меня. И не для зала. Она пела для него. Для того, другого Сергея — профессора из двухтысячных, который предал её, а потом, может быть, и не предавал вовсе. Она вымещала на Кирилле свою боль, а на сцене — свою любовь. И туда, в ту песню, меня не впустили. Я стоял у двери, а внутри была она и её прошлое».

Сергей вспомнил, как Кирилл рассказывал: «Она год не подпускала меня к себе». Год. Целый год жить под одной крышей с женщиной, которая смотрит сквозь тебя. И вот теперь Сергей — этот Сергей, профессор из двадцать девятого, — чувствовал себя почти так же.

«А вдруг она и меня видит только отражением? Вдруг я для неё — всего лишь призрак того, кого она потеряла? Мы похожи именами, мы оба профессора, оба… Но я — не он. У меня другие привычки, другой голос, другие ошибки. Но она гладит меня по голове и, может быть, думает о другом?»

Он вспомнил, как она сказала Кириллу: «Лучше, чем её профессор, она никого не встречала». Не «лучше, чем ты», Сергей. Не «лучше, чем мой теперешний Сергей». А «её профессор» — тот, из другой жизни.

«Господи, — подумал он с горечью, — я ревную к человеку, который умрёт через семьдесят лет. Который ещё не родился. Который — это в каком-то смысле я сам. Но не я. И это безумие».

Сергей вздохнул и перевернулся на бок. Натали спала — её дыхание стало глубоким и ровным.

«А может, я просто накручиваю? — попытался он успокоить себя. — Может, она действительно любит меня. Настоящего. Здесь и сейчас. А песня — это просто песня. Артистка же имеет право на сцену выносить свою боль, а домой возвращаться к живому человеку?»

Он протянул руку и осторожно коснулся её волос. Она не проснулась, только чуть улыбнулась во сне.

«Не нагнетай, — приказал он себе. — Не нагнетай. Завтра новый день. И я докажу ей — не словами, а делами, — что я не тень. Что я есть. И что моя любовь — не из благодарности и не из привычки, а самая настоящая. И, может быть, когда-нибудь она споёт песню для меня».

Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, червь сомнения продолжал точить. «А если нет? Если она навсегда останется с тем, кого похоронила? И я всю жизнь буду лишь утешением?»

Сергей закрыл глаза и приказал себе спать. Завтра он будет весёлым, нежным, заботливым. Завтра он не покажет ей своей тревоги. Потому что боялся услышать правду — ту, которую она сама, возможно, не до конца осознавала.

И только под утро, когда за окном начало сереть, он провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.
6.


Натали вполголоса напевала что-то бессвязное, помешивая томатный соус. Вечер обещал быть тёплым, домашним — таким, какими они удавались только в этой большой кухне . Скоро должны были прийти мужчины: Сергей из университета и Кирилл, вечный перпетуум мобиле, который всё ещё лихорадочно искал себе место в этом чужом для него времени.

И вдруг — сквозь бульканье соуса и шелест масла на сковороде — она услышала, как хлопнула входная дверь.

А следом раздался голос.

Из прихожей, раскатисто и властно:

— Что-то девочка моя меня не встречает... Не бежит мне навстречу...

Ложка выпала из Наталиной руки, брызнув томатным пятном на фартук.

Этот голос она знала наизусть. По тому, как чуть хрипела на букве «р» интонация. По снисходительному, ласковому полутону, каким взрослые говорят с детьми или кошками. Это был голос её профессора.

И только его.

«Невозможно», — прошептала Натали, хотя губы её не издали ни звука. — «Этого не может быть».

Но ноги уже сорвались с места. Она бросила полотенце, опрокинула солонку, даже не заметив этого, и вылетела в прихожую, повинуясь единственному дикому импульсу: а вдруг? Вдруг чудо случилось?

В прихожей, не спеша снимая пальто, стоял улыбающийся Кирилл.

Натали замерла. Руки её опустились, и она спросила — совершенно некстати, выдавая с головой ту фантастическую надежду, что всё ещё теплилась в груди:

— А где? Где он?

Кирилл продолжал улыбаться. И тогда — вдруг — его гортань издала снова ту самую вибрацию:

— Девочка моя... — голос профессора осел в прихожей как чужое, невозможное присутствие. — Кого ты хотела здесь ещё увидеть? Я один вернулся.

Мгновение Натали смотрела на него, переваривая. А потом поняла.

Её разыграли.

И в этом розыгрыше было нечто непростительное — не сам обман, а то, над чем посмеялись. Над тем, что ей всё ещё дорого. Над тем, что не зажило, не затянулось, а просто притаилось между рёбер.

— Тебя... — голос её дрогнул, наливаясь яростью, — опять тапком отшлепать?

Она лихо скинула с ноги мягкий тапок и занесла его над головой, грозно сверкая глазами. Кирилл невольно выставил вперёд ладонь, хоть и продолжал улыбаться краешком губ.

В этот самый миг дверь впустила Сергея.

Он вошёл — спокойный, усталый, с портфелем под мышкой — и застал сцену, достойную кисти жанриста: раскрасневшаяся Натали с тапком наотмашь, пятнистый фартук, прижавшийся к стене Кирилл, от которого пахло уличным холодом.

— Вас, — изрёк Сергей, осторожно закрывая дверь, — что, совсем нельзя вдвоём оставлять без угрозы боевых действий? Что на этот раз?

Натали всхлипнула — один короткий, злой всхлип, который она тут же подавила.

— Он... — она ткнула тапком в сторону Кирилла. — Он посмеялся надо мной.

— Не посмеялся, а пошутил! — поправил Кирилл, наконец обретая почву под ногами. — Я, знаешь ли, обнаружил в себе талант. Имитировать чужие голоса. Вот и решил проверить точность попадания. Изобразил её профессора. Натали поверила — а вместо того чтобы поздравить меня с уникальным приобретением, набросилась с сандалетой.

Он обернулся к ней, взяв голос погромче, увереннее, как на сцене:

— Натали, да я теперь как Галкин! Смогу заниматься пародией, выступать в ваших  концертах, если не найду себе работу во властных структурах. Это же золотая жила!

— Ни за что! — отрезала Натали, и в голосе её была такая сила, что Кирилл на мгновение притих, оценив масштаб катастрофы.

Тогда в дело вступился Сергей.

Он осторожно, но твёрдо вынул из её пальцев несчастный тапок, вернул его на ногу, а затем молча, бережно обнял. Не спрашивая. Не утешая словами — просто позволил её дыханию успокоиться у него на плече.

А Кириллу Сергей погрозил пальцем — шутя, но с выражением.

— Жив, — сказал он. — Но на первый раз.

И когда Натали вытерла невыплаканные слёзы о его свитер, а Кирилл развёл руками, показывая, что сдаётся, в кухне снова зашипел убежавший соус.

— Чёрт! — выдохнула Натали и метнулась на кухню, потому что жизнь, как всегда, брала своё.
7
После  ужина, когда горечь недавней ссоры растворилась в горячем чае и примирительном молчании, Натали — уже совсем придя в себя — обратилась к Кириллу:

— Ну-ка давай, изобрази нам кого-нибудь.

Кирилл откинулся на спинку стула, притворно озираясь по сторонам.

— А я не получу тапком по голове?

— Обещаю, что нет, — Натали чуть помедлила, и голос её стал тише, строже, — если не будешь касаться больного.

Он понял. Кивнул коротко, без обычной своей усмешки. И вдруг — переменился в лице. Подался вперёд, рубанул воздух ребром ладони и изрёк тем особенным, гортанно-настойчивым тембром, который в те годы знал каждый грамотный человек:

— Товарищи, рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, — совершилась!

Сергей, допивавший чай, замер с кружкой на отлёте. Глаза его округлились неподдельным восхищением.

— Превосходно! — выдохнул он. — Точь-в-точь как Ленин.

— А ты его слышал? — Натали повернулась к Сергею с любопытством.

— Да, — ответил тот скромно, без тени хвастовства. И добавил, будто вспоминая что-то очень личное: — Приходилось. На съезде. Мельком, издали, но голос — это голос.

Кирилл, ободрённый успехом, не стал останавливаться.

— У нас нет пленных, у нас есть только предатели. Жить стало лучше, жить стало веселее. Болтунам не место на оперативной работе.

Он бросал фразы одну за другой — отрывисто, с металлической чеканкой, с той тягучей, властной интонацией, которая делала сталинскую речь такой узнаваемой. Слушатели не выдержали: Сергей засмеялся и первым захлопал, Натали присоединилась, и в кухне, где ещё витал запах ужина, вдруг стало почти празднично.

— Пока я больше не помню, как говорили видные деятели этой эпохи, — признался Кирилл, раскланиваясь с шутливой важностью. — Но думаю, мне не составит труда изобразить и их.

Потом мужчины ушли в гостиную. Натали осталась мыть посуду — слышно было, как звякают тарелки и течёт вода. Сергей придвинулся к Кириллу ближе, понизил голос.

— Слушай. У меня есть план. Насчёт документа.

Он обстоятельно, с крестьянской обстоятельностью, начал выкладывать.

— В моей  деревне, где жили  родители, был сосед Никодим. И у Никодима — сын, как раз твоего возрасту. Кузьмой звали. Уехал из деревни и с тех пор не показывался, ни слуху ни духу.

Кирилл весь обратился в слух.

— Тебя якобы обокрали на вокзале. Все документы пропали. И ты сам — понимаешь? — сам заявляешься в милицию, называешься Кузьмой Никодимовичем Стрелковым и просишь восстановить личность. А там, глядишь, и бумагу дадут: кто ты, откуда. Время смутное, проверять глубоко не станут — если, конечно, не привлекать внимания.

Сергей добавил ещё несколько уточняющих деталей: какой деревни лучше держаться, сколько лет назвать, как отвечать на вопросы про родных. Каждая мелочь была продумана, и Кирилл слушал, всё больше светлея лицом.

— Завтра же этим и займусь, — решил он.

А потом наступил вечер, который всегда наступает неспешно, как бы ни торопились люди. Кирилл ушёл к себе —  в отведенную ему комнату.   Важно было то, что Сергей и Натали остались вдвоём.

В спальне горела  лампа, отбрасывая мягкие, колеблющиеся тени. Натали сидела перед трюмо, медленно расчесывая волосы . Сергей уже лёг, закинул руки за голову, смотрел в потолок — но не видел его. Видел другое.

Он смотрел на неё. На то, как пальцы её замирают на мгновение на прядях. Как взгляд уходит куда-то мимо зеркала, мимо лампы, мимо этой комнаты, в другое время, где был другой мужчина — тот, чей голос за обедом заставил её бросить всё и бежать в прихожую. Тот, кого называли профессором.

И Сергей вдруг почувствовал, что внутри у него затягивается тугая, холодная пружина.

«Ты всё ещё вспоминаешь своего профессора» — хотел сказать он, но не сказал. Слишком прямо. Слишком больно. Слишком похоже на требование, а он не имел права требовать. Они ведь не обменивались клятвами. Она не говорила, что любит. Она просто согласилась — жить рядом, делить постель, готовить ужин.

Но разве этого достаточно?

Он вдруг с отчаянной, почти панической ясностью понял, что не знает. Не знает, любит ли она его. Или он просто — теплое место. Второй этаж. Тот, кто оказался рядом после того, кто ушёл навсегда.

— Ты всё ещё вспоминаешь своего профессора? — спросил он наконец.

Голос его прозвучал глухо, непривычно для него самого. Сергей не узнал этого звука — в нём была такая незащищённость, такая просьба о пощаде, что он тут же пожалел, что спросил. Но слово улетело.

Натали замерла. Руки её, державшие гребень, опустились на колени. Она не обернулась.

Лампа чуть моргнула — сквозняк ли, Бог весть.

И в этом молчании, длиною в несколько ударов сердца, Сергей получил ответ, которого боялся. Потому что молчание может быть громче любых слов.

А может быть, она просто искала, что сказать. И не находила.

Он закрыл глаза и повернулся на бок — спиной к ней, к трюмо, к прошлому, которого нельзя коснуться, как нельзя коснуться луны рукой.

— Спи, — сказала она тихо. — Завтра трудный день.

Но он знал, что не заснёт.

И она, кажется, тоже.



Кирилл неторопливо шёл по Моховой, засунув руки в карманы пальто. Октябрьский ветер гнал по мостовой пожухлые листья, и мысли молодого человека были столь же беспокойны. Вот уже третий месяц он безуспешно пытался пристроиться во властные структуры — куда бы то ни было, лишь бы не в обычную контору с грошовым жалованьем и тоскливым перестуком счётных костяшек.

«Но ка это сделать? — размышлял он. — Хорошо бы  в милицию? Но туда без блата не пробиться...»

Вдруг впереди, у самой арки доходного дома, началось движение. Кирилл привстал на цыпочки: сквозь редеющую толпу зевак он увидел милиционера в длинной шинели, который бежал изо всех сил, надрывно свистя в жестяной свисток. А впереди, расталкивая прохожих локтями, улепётывал мужчина в потёртом пиджаке. Лицо его было злым и испуганным одновременно.

Когда беглец поравнялся с Кириллом, тот не стал размышлять. Что-то щёлкнуло в нём — то ли спортивная привычка, то ли врождённое чувство справедливости. Он плавно, будто на тренировке в школьном спортзале, выбросил ногу вперёд.

Мужчина споткнулся, качнулся, но удержал равновесие, замедлив бег. Однако Кирилл уже рванул с места. В одно движение он сократил расстояние, захватил руку противника и, вложив всю память тела в давно заученный приём — подсечку с последующим заваливанием, — уложил беглеца на холодную брусчатку. Сам навалился сверху, придавив грудью лопатки.

— Руки! — рявкнул он, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Подбежал запыхавшийся милиционер, а с ним — двое в штатских, серых и неприметных, каких сразу не разглядишь в толпе. Милиционер, пытаясь отдышаться, снял фуражку и вытер лоб.

— Спасибо, гражданин. Хорошо помогли. Это ж опасный рецидивист, из-под стражи накануне бежал. Третью неделю ловим.

Один из штатских — коренастый, с умными быстрыми глазами — присвистнул, оглядев дело рук Кирилла:

— Ловко вы его, аккуратненько. Откуда приём такой знаете?

— В подростковом возрасте спортивной борьбой увлекался, — пояснил Кирилл, поднимаясь и отряхивая пальто.

— Борьбой, говорите... — второй штатский — высокий, с волевым подбородком и стальными глазами — переглянулся с товарищем. — Вот бы нам подобных знающих смельчаков заиметь. Вы, молодой человек, не хотели бы поступить в наше распоряжение?

Кирилл едва заметно улыбнулся уголками губ. «На ловца, — подумал он, — и зверь бежит».

— С удовольствием рассмотрю ваше предложение.

Человек с волевым подбородком назвался — товарищ Кедров, майор государственной безопасности, — и продиктовал адрес на Лубянке. А когда Кирилл через неделю переступил порог кабинета, выяснилось, что ищут его вовсе не в оперативный отдел. Вместо погони за преступниками ему предложили место в совершенно особом учреждении, которое в народе шепотком называли «шарашкиной конторой».

Спустя два месяца Кирилл, числящийся теперь начальником режимно-хозяйственного отдела одного из закрытых КБ, сидел в своём кабинете и просматривал список вновь прибывших «контингента». Знал бы тогда Кедров, кого привёл!

Кирилл был не просто смел и физически крепок. Он был — какая ирония судьбы! — выходцем из 2020 года. Попадание в 1930-е вышло случайным, но он успел освоиться и даже начал извлекать выгоду из своего положения. Теперь же судьба подарила ему возможность сделать нечто большее, чем просто устроиться на службу.

Под его начало попала целая группа учёных-политзаключённых — физики, химики, инженеры, сосланные в «шарашку» за вредительство, шпионаж или просто за неосторожное слово. Здесь они должны были работать на благо государства, но жили впроголодь, в сырых камерах, без книг и права переписки.

Кирилл начал с малого. Пользуясь своим положением, он добился:

— отдельных комнат для ведущих специалистов вместо общих камер, мотивируя это необходимостью сосредоточенной работы над особо важными государственными задачами;

— улучшенного пайка: к общей баланде и серой селёдке прибавились масло, мясо по воскресеньям и даже чай с сахаром — настоящим, не заменителем;

— ежедневных часовых прогулок во дворе с правом брать с собой бумагу и карандаш — «для записи мыслей, возникающих на свежем воздухе» (охранники переглядывались, но начальник сказал — значит, начальник);

— библиотеки — из конфискованных прежде книг он сумел вернуть десятки томов по физике, математике и философии, подсунув начальству бумагу о «восполнении интеллектуального ресурса для продуктивности»;

— свиданий с родными — дважды в год, под надзором, но всё же. Для заключённых «шарашки» это было немыслимым послаблением;

— медицинского ухода без издевательств — он лично добился, чтобы в лазарете появились нормальные бинты, йод и хинин, а фельдшер перестал бить больных за «симуляцию».

Но главное началось тихой осенью этого года, когда Кирилл, встречаясь в коридоре с маститым физиком Львом Сергеевичем, всучил ему бумажный свёрток из-под копчёной колбасы.

— Что это? — удивился старый учёный, привыкший, что передачи изымают сразу.

— Прочтите и сожгите, — тихо сказал Кирилл. — Это вам для работы.

Внутри лежали листки, исписанные мелким, почти бисерным почерком. На них было то, чего не могло существовать в 1930-х: основы полупроводниковой теории, принцип работы лазера, намётки по молекулярной биологии и устройству вычислительных машин. Кирилл помнил из школьных и университетских курсов достаточно, чтобы дать учёным направления, подтолкнуть их мысль вперёд — на десятилетия, если не на столетие.

Лев Сергеевич сначала покрутил у виска, но через три дня прибежал к нему в кабинет бледный, трясущийся:

— Это... это же переворот! Где вы это взяли?

— Считайте, что приснилось, — ответил Кирилл, придвигая учёному стакан чая. — Работайте. И никому ни слова.

Так началась тайная передача знаний из далёкого 2020 года. Кирилл вспоминал всё, что мог: от теории относительности до устройства современных авиационных двигателей, от принципов радиолокации до основных формул ядерной физики. Учёные, получая эти сведения, ахали, спорили, плакали, сжигали бумаги в печах лаборатории и тут же принимались за новые расчёты.

Вскоре в «шарашкиной конторе» работали над проектами, опережающими мировую науку на добрые тридцать лет. Созданная здесь авиационная турбина, секретная радиосвязь и первые рабочие образцы полупроводниковых детекторов — всё это имело один секретный источник: молодого человека, который когда-то подножкой повалил на брусчатку сбежавшего рецидивиста и поймал судьбу за хвост.

А Кирилл по вечерам сидел в своём кабинете, перебирал канцелярские отчёты и улыбался. Он знал, что когда-нибудь в другом времени всё это обернётся великими открытиями. И что учёные, которым он помог выжить и творить, назовут его не иначе как ангелом-хранителем.

Только вот ангелы, как известно, носят белые одежды. А Кирилл в свои  двадцать семь  лет ходил в кителе начальника режимно-хозяйственного отдела. И звёздочки на погонах его были сегодня самыми обыкновенными — серебряными. Но какие миры скрывались за этим серебром, не догадывался никто.



После ужина, воспользовавшись тем, что Кирилл (новоиспечённый Кузьма) пришёл рано домой в прекрасном расположении духа, Натали поинтересовалась, что заставило его сиять, как медный пятак, отчего он такой довольный.

«Довольный? — переспросил Кирилл. — И даже более чем. Мне удалось удачно провернуть свою аферу с голосом».

«Можешь поведать нам о своих успехах?» — поинтересовался Сергей, отставляя пустую чашку.

«Ну, слушайте, — Кирилл откинулся на спинку стула и стал загибать пальцы. — Я уже три раза применял авантюру с голосом. Но вчерашняя мне особенно удалась. Есть чем гордиться».



«В шарашке содержится гениальный математик, который тяжёл на подъём, но абсолютно аполитичен. Майор ГБ лично его ненавидит за дерзость и готовит ему „этап“ в настоящий лагерь на Колыму — смертельный приговор. Формальный повод — „нарушение режима секретности“: математик написал письмо жене на волю без цензуры. Я понимал: если не вмешаться, человека потеряют.

На днях я испортил телефонную линию в кабинете майора так, чтобы оставался только внутренний коммутатор шарашки. Затем под видом адъютанта вызвал майора к аппарату якобы по спецсвязи. И голосом начальника Особого отдела ГУГБ НКВД Л.Н. Бельского — грозным, чеканным, с металлическими нотками — выдал текст:

— Получена агентурная информация: профессор Белопольский был заочно расстрелян в 1930 году по ошибке тройки в Сибири. Сейчас вскрылось, что этот человек нашёл методику, нужную для флота. Немедленно освободить в течение суток, обеспечить билет до Москвы и деньги из спецфонда. Дело закрыть за отсутствием события. Личную ответственность за исполнение возлагаю на вас. Подпись и печать пришлём с фельдъегерем завтра. На словах — Ягода утвердил.

Майор, бледный, подписал пропуск и этапную бумагу, но аннулировал этап. Учёного вывезли на волю».

«А до этого я добился смягчения режима и лечения для пожилого инженера-химика. Он был сослан в шарашку, тяжело заболел цингой и туберкулёзом. Условия лагерного типа его убивали: холодные бараки, баланда. Майор ГБ, которому нужен был готовый чертёж через месяц, отказался вызывать гражданского врача: мол, нечего афишировать, где сидят секретные кадры.

Я выяснил, что курирует эту шарашку из центра лично старый партиец и друг учёных Л.Б. Каменев. Вечером я позвонил майору по спецсвязи, идеально скопировав усталую, чуть картавую интонацию Каменева:

— Слушай, майор. У меня разговор особой важности. Генрих Ягода просил не светить смертью среди ценных специалистов. Завтра к тебе прибудет „скорая“ с лекарствами из Кремлёвской лечебницы. Организуй тёплый изолятор для профессора. Это прямой приказ сверху. Бумагу получишь через курьера через час.

У майора не было выбора — он знал, что Каменев и Ягода иногда пересекаются. Через два часа приехала машина с фельдшером. Учёного перевели в тёплую комнату, дали витамины и лекарства. Он выздоровел и доделал расчёты».

«Но самым ценным я считаю то, что сумел обеспечить учёных нужными материалами. В шарашке сидел талантливый физик-оптик, разрабатывающий принципиально новый прицел для авиации. Работа стопорилась — не было германского кварцевого стекла и точных германских линз (в СССР такие пока не выпускают). Местное начальство из НКВД на запросы отвечало: „Не балуйте врагов народа капризным оборудованием!“

А я знал, что на днях в Москву прибыл крупный замнаркома тяжёлой промышленности Г.К. Орджоникидзе с проверкой смежных производств. Я дождался, когда начальник шарашки (тот самый майор) будет докладывать по спецсвязи одному из своих кураторов в центре. Прямо в кабинете майора, используя открытую линию, голосом, превратившимся в зычный грузинский баритон Орджоникидзе, я „взорвался“ из трубки:

— Это что за саботаж?! Товарищ майор, я лично подписал постановление о приоритетном снабжении лаборатории №;7. Через два дня на станцию придёт ящик из Ленинграда. Если стекла не будет — поедешь в Воркуту помогать геологам. Выполнять!

Майор был в холодном поту — подпись и печать он, конечно, не проверил, но голос с характерной хрипотцой и интонациями спутать невозможно. Через три дня ящик с дефицитными линзами прибыл. Учёные получили возможность довести образец».

Кирилл, довольный, развалился на стуле и сцепил руки за головой. Натали, впечатлённая его рассказами, предупредила:

— Ты уж там поаккуратнее. Соблюдай бдительность и осторожность.

— Конечно, дорогая, я же понимаю, чем это может быть чревато. Поэтому никому не афиширую эту свою способность. Только вы и знаете, — отозвался Кирилл, подмигнув.

— Уж если у тебя такие достижения, — оживился Сергей, — то, может, и мне, а вернее всему преподавательскому составу моего университета, сможешь помочь? Надо бы как-то проучить нашего заместителя. Никому от него житья нет. А уж над студентами он как изголяется… Сам главный — как его? — ректор, мужик нормальный, но он уже староват и не очень-то интересуется, как живётся преподавательскому составу в стенах вверенного ему заведения. А Голиков метит на его место, вот и выслуживается таким образом.

Кирилл хитро прищурился, постучал пальцами по столу и усмехнулся.

— Так, выходит, нужна маленькая показательная порка для товарища Голикова? Люблю такую работу. Рассказывай, что за человек, какой у него слабый нерв, кто из большого начальства для него непререкаемый авторитет.

Кирилл (в образе Кузьмы) выясняет, что Голиков панически боится двух людей: ректора (Ильи Петровича) и заведующего губернским отделом народного образования (облоно) некоего товарища Рыбальченко, известного своим жёстким нравом и частыми проверками. Ректор староват и не любит конфликтов, а вот Рыбальченко — громоотвод. Голиков трясётся при упоминании его фамилии, потому что два года назад получил от него строгача за фальсификацию отчётности.

Кирилл узнает у  Сергея  как раздобыть точный образец голоса Рыбальченко и записывает его на свой диктофон в мобильнике.

В день, когда Голиков остаётся в кабинете один после пяти вечера (Кирилл узнаёт от своего «осведомителя» Сергея), раздаётся звонок внутреннего телефона. Кирилл, используя стационарный аппарат в проходной или даже в пустой аудитории (предварительно заблокировав определение номера), набирает прямой кабинет Голикова. Голос — идеальная копия Рыбальченко: грудной, с лёгкой хрипотцой, неторопливый, но режущий.

— Голиков? Рыбальченко беспокоит. Есть данные о вашей работе с кадрами. Мне докладывают, что вы систематически превышаете полномочия, унижаете преподавателей и студентов. Жалобы идут в Горком, дошли даже до Обкома. Вы считаете, что это правильный метод воспитания кадров?

Голиков (сдавленно): — То-товарищ Рыбальченко, я только за дисциплину…

— Дисциплина — это отчёты и качество знаний, а не самодурство! Я даю вам трое суток. Во-первых: публично, перед преподавательским составом, извиниться за грубости. Во-вторых: снять дурацкие выговоры со старых профессоров. В-третьих: перестать изводить студентов мелочными придирками. Иначе через неделю я лично приеду с комиссией и переведу вас в вечернюю школу помощником уборщицы. Понятно? И еще вы, вероятно метите себя на место ректора, так смею вас предупредить, что на его место мы уже подобрали человечка. Так что вы занимайтесь ...

Голиков, заикаясь, обещает всё исполнить. Кирилл вешает трубку.

На следующий день Голиков собирает экстренное совещание, бледный как мел, и произносит покаянную речь: «Товарищи, я увлёкся, был неправ… Прошу прощения». Ставит на место нескольких завкафедрами (в хорошем смысле) и отменяет унизительные приказы. Студенты и преподаватели в шоке, а Сергей понимает, чьих это рук дело. Через неделю Голиков сам написал заявление о переводе в другой вуз «по семейным обстоятельствам» — не выдержил напряжения.

Кирилл за ужином небрежно бросает: «Как там ваш ректор? Говорят, Голиков сдал дела досрочно? Вот и славно». И добавляет ложку мёда в чай, ничем не выдавая себя. Сергей Львович молча благодарственно пожал ему руку:" Сработало. Голиков увольняется".



После той злополучной сцены с тапком Сергей стал особенно внимательно присматриваться к Натали. Нет, он не подозревал её в неверности — он сомневался в искренности её чувств к нему. Образ того Сергея, её профессора, не давал ему покоя. Он вспомнил, как Кирилл как-то пожаловался ему, что, живя с Натали, он негласно чувствовал присутствие этого профессора. И вот теперь к Сергею забралась эта абсурдная мысль: Натали до сих пор помнит и лелеет своего профессора в воспоминаниях. От этого предположения ему становилось так тоскливо, так неуютно, что однажды он заметил за собой: он не стремится идти домой.

Ему хотелось, чтобы Натали поволновалась из-за его отсутствия, или приревновала что ли, или что-то ещё в таком роде. Чтобы он смог почувствовать её отношение к нему. Но Натали была обычно доброжелательна, нежна и ласкова с ним — и при этом спокойна. Сергей даже сам не понимал, чего он хочет от неё. Нет, понимал: он хотел, чтобы она вот так, «тапком», смогла продемонстрировать свою любовь к нему. Он понимал, что это блажь, но это его мучило.

Вернувшись домой в самом мрачном расположении духа, не раздеваясь, позвал из прихожей:

— Наташа!

Она, мгновенно отреагировав — с ножом в руке, вытирая ладонь о фартук, — обеспокоенно спросила:

— Что случилось? Что-то произошло?

— Нет, всё хорошо. Я просто хотел тебя увидеть… — виновато произнёс он.

— Ах, ты проказник. Напугал, — и, поцеловав его, умчалась опять на кухню.

Сергей остался стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь. «Нет, так дальше продолжаться не должно. Всего измучил себя. Сегодня же поговорю с ней. И выясню…» Вот только что именно он хотел выяснить, он не мог себе даже сформулировать. Ему хотелось, чтобы Натали сама завела разговор, поинтересовалась, чем он удручен.

Хорошо, что Кирилла не было — тот теперь редко ужинал с ними , пропадая на работе . Сергей намеренно выказывал свою подавленность: за столом молчал, ковырял вилкой еду, вздыхал. Натали изредка поглядывала на него, вела в основном светскую беседу — о погоде, о новостях  на работе, о том, что пора поменять шторы в спальне. Но ничего у него не спрашивала. Однако Сергей был уверен, что она спросит, и терпеливо ожидал.

Как обычно после ужина он ушёл в кабинет, мысленно подталкивая её: «Ну зайди, ну спроси же». Обычно она не мешала ему, когда он изолировался. Но сейчас был не тот случай.

Наконец Натали, робко постучав и получив его «разрешение», вошла в кабинет. Но села не рядом с ним, как всегда, а напротив — в старое кожаное кресло у стеллажа. Внимательно посмотрела, выждала паузу и спросила:

— Рассказывай, что случилось. Отчего ты последние дни ходишь сам не свой? Что тебя угнетает?

— Заметила… Последние дни… И отчего только сейчас ты решила поинтересоваться, что со мной происходит?

— Я предположила, что у тебя чисто мужская проблема, которую ты сам в состоянии разрешить. Давала тебе время. Или нужна моя помощь?

Сергей помолчал, обдумывая, и произнёс:

— Видимо, нужна.

— Да? — удивлённо произнесла Натали. — Говори, я всё-всё готова для тебя сделать.

— Даже прыгнуть со скалы водопада? — казалось, съехидничал Сергей.

Натали нахмурилась:

— А это здесь при чём?

— А при том, что ты до сих пор… помнишь своего профессора, раз невинная шалость Кирилла вызвала у тебя такую бурную реакцию.

— Постой, я кажется поняла. Ты ревнуешь меня к нему. К нему? Удивлена. Я боялась, что ты сможешь испытывать подобное к Кириллу. Но, как оказалось, вы сдружились. А ревновать меня к покойному?.. Я даже затрудняюсь чем-то ответить тебе на это.

— Но ведь ты же вспоминаешь его? — не унимался Сергей.

— Послушай, мы с ним были вместе много лет. А с тобой даже не прошло года. Но ты мне дорог. Скажи, объясни, что мне сделать для тебя, чтобы ты перестал мучиться из-за этого?

— Ведь это ты про него пела: «Они нам дуло к виску, они нам вдребезги сердца. А мы за ними во тьму, а мы за ними до конца…» — Сергей страдальчески смотрел на неё. Голос его дрогнул — не от злости, а от какой-то давно накипевшей боли.

Натали на секунду закрыла глаза, будто припоминая те самые строчки. Потом тихо сказала:

— Да, я слишком его любила. Так нельзя было — растворяться в нём. Теперь я просто осторожна.

— Ах, вот оно что — обожглась на молоке, теперь на воду дуешь? — наседал Сергей.

— Тебе кажется, что я мало люблю тебя? — поразилась Натали.

— Да! Мало. Я хочу… тебя… всю…

— Ну, профессор, ты это загнул. Ты себе нечто напридумывал — и только ты сам в силах напридумывать себе обратное.

Она не повышала голоса, но в её глазах мелькнула обида — и тут же погасла, сменившись усталой грустью. Натали встала, поправила салфетку на столе и  было направилась к двери, но на пороге задержалась .

Натали грустно улыбнулась, сняла фартук и села рядом, взяв его руку в свои ладони.

— Серёжа, послушай меня. Та безумная любовь, с прыжками и «вдребезги сердца»... она красивая, но она убила во мне что-то. Ты не заметил? Я тогда боялась дышать без его разрешения. Кирилл чувствовал его присутствие, потому что я была как тень профессора. А сейчас я — твоя Наташа. Не тень.Она помолчала.

— Ты хочешь, чтобы я бросилась за тобой в пропасть? Но зачем мне пропасть, если мы можем просто идти рядом по ровной дороге? Или ты считаешь, что тапком кинуть — это и есть любовь? Это была вспышка, Серёжа, обида на Кирилла. А любовь — это когда я каждый день жду тебя с работы и волнуюсь, даже когда ты просто задержался в кабинете.

— А ты волнуешься? — хрипло спросил Сергей.

— Сегодня ты напугал меня , кода я примчалась сножом из кухни на твой зов . Думаешь, я равнодушна? Просто я больше не хочу устраивать спектаклей. Хочешь, чтобы я приревновала? Пожалуйста, Кирилл твой друг, но иногда мне кажется, что ты с ним говоришь охотнее, чем со мной. Вот. Я тоже умею. Только это ничего не доказывает.

Она положила его ладонь себе на щеку:

— Ты ищешь подтверждений, что я не разлюбила профессора. А их нет. Потому что я тебя люблю. По-другому. Спокойнее. Но это не значит «слабее». Это значит «больнее бояться потерять».

— Ты хочешь эмоций? — глаза Натали вдруг блеснули. — Хочешь, чтобы я разбила тарелку об стену или разрыдалась? Не будет этого.

Она встала, прошлась по кабинету.

— Профессор... это был наркотик. Ты же врач? Представь, что я вылечилась. А ты обижаешься, что я не тянусь больше к игле. Ты хочешь, чтобы я опять растворилась? Чтобы я забыла, кто я есть, и стала просто твоей тенью?

— Нет, — глухо сказал Сергей. — Я хочу, чтобы ты... заметила, что я страдаю. Чтобы ты спросила не через три дня, а сразу.

— А ты замечал, когда я страдаю? — тихо спросила Натали. — Я тоже умею молчать. Я тоже могу ходить «сам не свой». И тогда ты уходишь в кабинет и включаешь музыку. Но я тебя не виню. Потому что мы взрослые люди.

Она подошла и села на подлокотник его кресла.

— Ты говоришь «хочу тебя всю». А всю меня — это включая тот опыт, который меня обжёг. Ты готов принять мою осторожность как часть любви? Или тебе обязательно нужны кровь и слёзы?

Сергей обнял её за талию, уткнулся лицом в живот.

— Прости. Я дурак.

— Да, — она погладила его по голове. — Но мой.

— Знаешь, иногда бережное отношение дороже, чем «вдребезги». Ты мне дорог. Мне с тобой спокойно. Я тебя не проверяю, не ревную без повода, не лезу в душу с ножом наперевес. И думала, это и есть счастье. А ты вдруг захотел  театра. А о нём я молюсь. Иногда. По праздникам. И этого, надеюсь, мне никто не запретит. Спокойной ночи, Серёжа.

Она закрыла дверь бесшумно, а он остался сидеть, глядя в столешницу, и впервые за эти дни не почувствовал тоски. Только странную пустоту — и облегчение. Улыбка тронула его лицо:" Все- таки я знал, кого можно так полюбить. И не ошибся. "



Сергей еще побыл в кабинете, обдумывая услышанное.Глядя в столешницу, и впервые за эти дни не почувствовал тоски. Только странную пустоту — и облегчение. Улыбка тронула его лицо:" Все- таки я знал, кого можно так полюбить. И не ошибся. " И он отправился в спальню к своей Натали. Она с улыбкой взглянула на него:" Тебе полегчало?" Он приобнял ее:" Да, уже намного лучше. Хорошо ,  что именно ты у меня есть. " " Хорошо, что мы есть друг у друга, "— поправила она его. " Только я еще хотел бы кое- что знать, " — поймав ее вопрошающий взгляд, он продолжал,— " Расскажи, как ты с ним познакомилась. Как это произошло? ".  Натали погладила его по щеке:" Хорошо, расскажу. Только не здесь, не в нашей спальне. Лучше на воздухе. Сходим завтра в парк? Ты ведь сможешь потерпеть? " Сергей рассмеялся, чмокая ее в макушку:"Конечно, дорогая. "



 Уже неделю шёл снег. Укрыв неприглядную землю, создал поистине живописный холст. Парк встретил их гомоном ворон, оставивших свои следы на белом покрывале декабря. Снегири, как спелые яблоки, висели на голых ветвях клёнов. Дорожки замело так, что ноги тонули по щиколотку, а воздух был прозрачен и колюч. Старые фонари с молочными плафонами светили сквозь падающую изморось — мягко, по-зимнему грустно. Где-то за сугробами скрипели шаги редких прохожих, и этот скрип отдавался в тишине, как единственная живая нота. Всё замерло. Даже вороны на секунду стихали, словно слушали их разговор.

Сергей вопросительно посмотрел на Натали. Она поняла этот немой вопрос и начала.

— Представь, июнь месяц. Я тогда сдавала экзамены в институте за третий курс. Все мои мысли были сосредоточены на предстоящем экзамене. И вдруг я осознаю себя на руках держащего меня мужчины. Я, конечно, тогда обалдела — как так случилось, что незнакомый мужчина в странном одеянии лет сорока пяти держит меня на руках?

Я говорю: «Вы кто? Поставьте же меня». Сначала недоумённо, потом требовательно. А он смотрит на меня с каким-то облегчением и говорит: «Натали, я же Сергей…» А потом вдруг замирает, всматривается — и спрашивает: «Сколько тебе сейчас лет?»

Я отвечаю: «Двадцать один». И сама уже насторожилась: «Сергей… А вы знаете меня? Почему вы меня держали на руках, как маленькую?»

Он не ответил. Вместо этого спрашивает, и очень тревожно: «Какой сейчас год?»

Тут я чуть не сказала: «Дядь, ты чего, ку-ку?» — но сдержалась. Он такой интеллигентный, но потерянный, жалко стало. Ответила: «С утра был 1976-ой».

А он тихо так, словно пробуя дату на вкус: «1976-ой… Значит, портал швырнул нас не назад, а вперёд. И в твоё время. Но ты… ты ничего не помнишь?»

Я отступила на шаг: «Какой портал? О чём вы?»

Он меня тогда осторожно поставил на землю и сказал: «Будем знакомиться по-новой. А я… Я твой ангел-хранитель. И ты должна меня слушаться».

Я рассмеялась, честно говоря. «Дядя Сережа, — говорю, — я вижу, вы не в себе. И слушаться вас не обещаю».

Он опечалился. Очень. И стал расспрашивать, где я живу, чем занимаюсь. Я спросила: «А зачем вам это знать?» А он ответил — я тогда не поняла, но слово в слово запомнила: «Раньше ты была моим ангелом-хранителем, а теперь, видимо, настала моя очередь. Долг платежом красен. Правда, я не ожидал такого». Я удивилась: «Чего не ожидали? Что долги надо отдавать?» А он грустно так говорит: «Не ожидал, что ты будешь совсем молоденькая, и что всё будет так… по-другому».

Я махнула рукой. Показала ему свой дом. Он увидел серые двухэтажки, провода, и глаза у него стали круглые. Сказал, что не знает, как работают фонари, что за экипажи ездят без лошадей — я тогда подумала, он или притворяется, или правда из другого времени. Сказала, что хочу в Москву, что мне надо учиться и работать. А он вдруг: « У меня идея — давай вместе снимем квартиру в Москве ?» У меня ни денег, у него тем более. Я говорю: «Абсурд».

Потом я пошла к себе, а он сказал: «Нет, так не пойдёт. Я буду с тобой». Я ему про строгого отца, про то, что чужого мужчину в дом не привести. А он стоит и говорит: «На основании того, что ты — единственный знакомый мне человек в этом 1976 годе. Я не знаю здесь ничего. Я останусь здесь, во дворе. Но, пожалуйста, не исчезай».

У него был такой голос… Я сжалилась. Принесла ему бутерброд, чай в термосе. Посидели на лавочке. Он пил чай, как будто век не пробовал. Я предложила сдать его в милицию или в психушку — он испугался: «Только не в милицию». Потом я отвела его в сарай при огороде — мы его «дачей» звали. Там матрас. Я дала чистые простыни, еду, показала колонку с водой и сказала, чтобы прятался вечером от матери.

У меня были экзамены. А после экзаменов мы с ним поехали  в Москву .У нас было сто двадцать рублей — всё, что мне выдали при расчёте. Он сказал, что у него паспорт 1929 года и он здесь ни с чем. Я спросила: «О чём ты думал, когда сиганул со мной в моё время?» А он ответил: «У меня было только одно желание — не дать тебе исчезнуть и быть с тобой».

И я поверила.

Так и началось. Мы сняли угол у маминой знакомой на Соколе, он устроился кем-то — ума не приложу, как он без документов выкрутился, но выкрутился. А потом… потом он стал моим мужем. И прожил со мной много лет.

Она замолчала, глядя на заснеженные деревья. Сергей не проронил ни слова. Только вороны прокричали что-то своё, и снег снова пошёл — мелкий, колючий, декабрьский.


Натали замолчала. Белый парк слушал. Сергей не отводил от неё внимательного, почти изучающего взгляда.

— А как твой профессор узнал о тебе? — спросил он наконец. В голосе не было ревности — скорее тихая, сдержанная жажда понять.

Натали помолчала, собираясь с мыслями.

— Это из Розовой тетради, — сказала она. — Там та, другая Натали — из другой ленты времени — описывала их историю. Он рассказывал, что заочно влюбился в неё. Читал её откровенные признания, которые были предназначены для её Сергея — из той же другой ленты времени.

Сергей нахмурился:

— Другой ленты?

— Да. Понимаешь, их жизни — тех, других Натали и Сергея — повторялись. Как в дне сурка. С небольшими изменениями, но снова и снова. И всегда кто-то появлялся у чьих-то дверей.

Она перевела дыхание.

— А потом произошло так, как было описано в Розовой тетради. Та Натали случайно появилась у его дверей. И было всё так же, как описано. Повторив её маршрут, я… оказалась у твоих дверей. Но, как ты понимаешь, уже целенаправленно.

Сергей смотрел на неё, не перебивая.

— Я даже думаю, — добавила Натали тише, — что всё это было не случайно. Кто-то или что-то толкало их встретиться. Именно поэтому Натали появлялась у двери профессора всякий раз.

Она замолчала и посмотрела на снегирей, которые сидели на ветке рябины, нахохлившись.

— Вот так твой профессор и узнал обо мне — о той, другой, из тетради. А я узнала о портале ,  когда нашла эту тетрадь после его смерти. И решилась повторить.

Сергей долго смотрел на её профиль, на падающий на ресницы снег.

— Значит, — медленно сказал он, — ты пришла ко мне не случайно. И я — не случайно. Кто-то или что-то захотело, чтобы мы стояли сейчас здесь. В этом декабре.

Натали повернулась к нему.

— Думаю, да.

Они оба вздохнули почти одновременно, и парк снова наполнился вороньим криком, будто кто-то сверху разрешил им молчать дальше.



Они уже подходили к дому, когда ветер внезапно набрал силу и началась настоящая вьюга. Белые хлопья хлестали по лицам, залепляли глаза, и казалось, что сам воздух превратился в ледяную крупу.

Снимая заснеженное пальто замёрзшими руками, Сергей поёжился и, стуча зубами, предложил:

— Нам надо согреться. Основательно. После такой вьюги. Чтоб не простудиться.

Натали, мгновенно разгадав подтекст этого предложения, рассмеялась:

— Кто о чём, а вшивый всё про баню.

— Нет, Наташ, ну правда же замёрзли... Для сугреву обязательно.

— Ну конечно, убедил, — сервируя рюмками стол, согласилась Натали, и в глазах её плясали лукавые искры.

В спальне , предполагая заняться любимым делом , вдруг услышали какой- то громкий стук.

Они только прилегли в кровать, как опять услышали такой же  громкий стук. Через минуту он повторился — резкий, металлический, словно кто-то бил железом по стеклу.

— Что это может быть? — приподнявшись на локте, спросила Натали.

Сергей задумался, и стук раздался в третий раз. Тут его осенило:

— Это открытая форточка в кабинете от ветра так громыхает. Пойду закрою, — он вылез из-под тёплого одеяла и направился к двери даже не надев халат. На полпути оглянулся: — Я мигом. Ты никуда не уходи. Продолжим начатое...

И вышел.

Но «мигом» вернуться ему не удалось.  В это  самое время вернулся Кирилл . Он вознамерился отогреться горячим чаем и теперь с весёлым грохотом переставлял посуду, оккупировав  пространство кухни .

А профессор был в чём мать родила. И он не посмел пройти мимо него в таком виде.

Сергей застрял в кабинете. Профессор мелко дрожал, обхватив себя руками за плечи , скукожавшись на диванчике . Его лицо, ещё минуту назад расслабленное и счастливое, теперь выражало смесь ледяного ужаса, негодования и глубочайшей обиды на несправедливость мироздания.

Кирилл не торопился. Он заварил чай, потом вспомнил про сахар, потом полез в буфет за печеньем. А Сергей сидел голый в собственном доме, чувствуя, как его профессорское достоинство и остатки терпения тают вместе с последними каплями тепла в организме.

До Натали не сразу дошло, почему Сергей не возвращается «мигом». Она ждала минуту, вторую, третью, потом прислушалась — и услышала из кухни голос Кирилла и звон чашек. Картина мгновенно сложилась.

— О господи, — прошептала она, зажимая рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Схватив халат мужа, она бесшумно выскользнула из спальни и просочилась в кабинет . Сергей сидел на диване, съёжившись в комок, обхватив колени руками — синий, злой и одновременно до того нелепый, что Натали прикусила губу до крови.

— В собственном доме не могу спокойно ходить в чём хочу и как хочу! — зашипел он, торопливо облачаясь в халат. Пальцы не слушались от холода, и он никак не мог попасть в рукав. — Я профессор, чёрт возьми! У меня два высших образования и диссертация! А я прячусь от собственного жильца за шкафом, как нашкодивший мальчишка!

— Ну, он же не нарочно... — Натали, еле сдерживаясь от смеха, поглаживала его по широкой спине. Плечи Сергея ходили ходуном — то ли от холода, то ли от возмущения.

— Смеёшься? Ты смеёшься! А у меня сейчас не просто сугрев, а ледниковый период в одном отдельно взятом организме!

Она всё-таки рассмеялась — звонко, заразительно, и Сергей, сначала попытавшись сохранить суровую мину, тоже не выдержал. Так они и сидели в кабинете, двое взрослых людей, давясь смехом над голым профессором и незадачливым чаепитием.

Когда они наконец вышли в коридор, Кирилл как раз допивал третью кружку. Он удивлённо посмотрел на них — раскрасневшихся, с блестящими глазами — и, не поняв причины такого веселья, позвал Натали:

— У меня для тебя сообщение есть.

Сергей, сохраняя остатки достоинства, ушёл в спальню, а Кирилл понизил голос:

— Исходя из моих «агентурных» данных, ваш концерт хотят посетить под видом зрителей некоторые... товарищи. — Он многозначительно выделил это слово. — Ты имей в виду. Пойте что-нибудь нейтральное. Когда у вас ближайший концерт?

— Через неделю. Завтра же встретимся с ребятами и обговорим репертуар, — озадаченно проговорила Натали, и холодная тревога перебила недавний смех.

Она проводила Кирилла взглядом, потом  позвонила конферансье — попросила собрать завтра всех музыкантов. А затем, всё ещё озадаченная, вошла в спальню, где профессор, уже укутанный в одеяло по самый подбородок, мрачно смотрел в потолок и бормотал:

— В следующий раз я пойду закрывать форточку в скафандре . К чёрту всё, давай согреваться, но сначала запри дверь... и проверь, нет ли кого на кухне.

Натали послушно заперла дверь, и вьюга за окном уже не казалась такой страшной — потому что внутри дома было тепло, и смех, и жизнь, и даже голый профессор был совершенно счастлив.