Фарисей. Тягостное утро

Роман "Фарисей". Продолжение

Станислав Сергеич пробудился в момент, когда сестра ловко засунула термометр ему под мышку. Термометр был ледяной, и это заставило его открыть глаза и беззвучно ругнуться. В перспективе просматривался длинный и бессмысленный день, который как-то надо прожить. Он снова закрыл глаза и с отвращением подумал, что вставать все же придется. Дежурная сестра профессиональным неуловимым движением выхватила нагретый градусник, что-то отметила в температурном листке, прикрепленном к спинке кровати, и быстро покинула палату, никак не отреагировав на Гришине зубоскальство насчет ее пышных форм (была она высокой, худой, плоскогрудой и походила на на мосластую гончую ).

— Что-то наша Валечка не в настроении... — задумчиво прокомментировал Гриша, садясь на кровати, и сладко поскреб волосатую грудь. По-солдатски скоро натянув пижаму, он куда-то пропал.

Завтракали манной кашей. Станислав Сергеич равнодушно действовал ложкой, отправляя в рот все новые порции безрадостной больничной каши, как вдруг его поразило гнетущее молчание, которое царило в столовой. Он пошарил глазами по лицам больных: хмурые, подавленные, глаза в тарелку... Это что же — в честь понедельника? С беспокойством подумал Тропотун и вспомнил, что сегодня его разбудила сестра, а не доносившиеся из коридора голоса, как это было в предыдущие дни. Конечно завтра вторник — операционный день. Но чтобы все разом скисли из-за плановых операций!.. И Гриша как назло исчез...

Григорий появился тогда, когда соседние столики практически опустели. Приземлившись, он стал молча есть, не глядя на Станислава Сергеича. Да что же это такое?.. Вконец разволновался Тропотун, словно чудо наблюдая бессловестного Гришу, и похолодел от посетившей его догадки. Прислушался — в палате интенсивной терапии стояла жуткая тишина.

— Стонов почему-то не слышно... — робко произнес Тропотун, и слова его прозвучавшие глухо и неестественно, словно упали в бездонный колодец.
— Отмаялся. — Сурово сказал Григорий.

В палате интенсивной терапии тем временем произошло какое-то движение, а затем оттуда вывезли белую каталку, на которой покоилось нечто неподвижное, укрытое простыней, — два молодца-санитара повезли на вскрытие тело; они переговаривались и даже пересмеивались, то ли вследствие нервного напряжения, то ли отупев от неоднократного повторения этого действия и не видя в нем ровным счетом ничего святого. Находившиеся в фойе люди провожали каталку пристальными долгими взглядами — распростертое на ней плоское тело еще пару часов назад было живым человеком, было одним из них.

Не в силах отвести глаз от поскрипывающей каталки, Станислав Сергеич думал — вот, значит, как это происходит... Чувство, какое он при этом испытывал, не было любопытством, хотя доля любопытства в нем несомненно присутствовала; это чувство будоражило ему кровь, заставляло убыстренно биться его сердце, однако точного названия для того, что он теперь ощущал, Тропотун подобрать не мог. На кладбище, среди крестов, могил, мраморных плит, смерть является человеку в ореоле вечности и тайны — в стандартном коридоре типового больничного здания она появилась запросто, по-свойски, как незваная, но подспудно ожидаемая гостья.

В палате он нервно взбил подушку, хотел было лечь, но раздумал и уселся на кровати. Гриша тоже молча сидел на своей кровати, сложив на коленях руки, будто примерный первоклашка. Оба избегали встречаться глазами. Довольно скоро Тропотун поймал себя на том, что в отношении Гриши испытывает почти патологическую ненависть. Это удивило и одновременно расстроило его, и он попытался доискаться причин захлестнувшей его враждебности. В конце концов он сообразил, что все дело в Гришиной шишке. Завтра Григорию произведут плановую операцию — и будущее для него расцветится радужными тонами, в то время как будущее самого Станислава Сергеича пока еще весьма проблематично. Чтобы избавиться от нехорошего чувства к соседу, он заговорил.

— Как была фамилия того... который умер?.. — с запинкой спросил он.
— Кусков, — тотчас ответил Гриша, словно только и ждавший этого вопроса, — Михаил Семеныч. Пятьдесят шесть лет. Болел-то всего ничего — два года!
— Два года... — повторил Тропотун, как бы взвешивая на невидимых весах эти слова. — Да... жизнь...

Больничный распорядок, однако, не изменился, и в обычное время появился лечащий врач.

— Как наши дела, братцы-кролики? — с деланной бодростью поинтересовался он, присаживаясь возле кровати Станислава Сергеича. Через силу хирург выказывал уверенность и жизнерадостность, которых у него сегодня не было. Кусков был больным Алексея Васильевича, и хотя смерть его была предрешена, незримая вина тяжким бременем легла на плечи врача.
— Ничо дела, — ответил за Тропотуна Гриша. — Со мною-то завтра как?
— С тобою... — Алексей Васильевич в растерянности почесал пальцем бровь. — С тобою, Григорий, вот что... Завтра у нас тяжелая операция — до четверга потерпишь?.. А в четверг тебя первого на стол!..
— Ладно, — после паузы сообщил Григорий, — но чтоб точно!
— Слово.
— Ага... — разулыбался тотчас Гриша.

И в ответ на его заразительную улыбку, в которой недоставало порядком зубов, заулыбался чему-то Алексей Васильевич, а следом за ним и Станислав Сергеич.
— Вам пока рентген — а дальше видно будет, — обратился наконец врач к Тропотуну.
Проводив глазами его мощную спину, Гриша сочувственно покачал головой: "Вишь ты, переживает как... Не каменный, конечно... — Глубоко вздохнув, он помолчал пару секунд, а потом затарахтел: — Ох и случай у нас на комбинате вышел! Перед моей больницей прямо... — он хохотнул, сдержал смех и продолжил. — Степаныч у нас есть, ничо мужик, но вороватый. Другие как? Возьмут кило-другое жиру, как положено, а этот с жадности! — он снова хохотнул. — Жадность фраера сгубила! Целую бочку жира со склада упер. Стал в дыру в заборе протаскивать — и застрял. Веришь?.. С бочкой в обнимку застрял в заборе!.. — тут уж Григорий не удержался и захохотал во все горло.

Тропотун тоже усмехнулся, представив пойманного забором мужика.
— Народ сбежался, ржут все как лошади. Попух ты, Степаныч, с жадности — кричат. Пришлось ломом доску выламывать, иначе никак.
— Куда ему бочка жира?
— А фиг его знает! Может с жадности схватил, а может продавать собирался по дешевке. Оно, если подумать, и себе и родне на полгода хватит — не покупать!

Продолжение: http://proza.ru/2026/05/16/1553