Московская мемуарная сага

Предисловие.

Москва впервые промелькнула живьём в августе 1956 года, когда, получив Аттестат Зрелости и сдав досрочно вступительные экзамены в родной фрунзенский Политех, я отправился в составе сборной юношеской волейбольной команды Киргизии на Первую Спартакиаду Народов СССР. Московские полмесяца запомнились стадионами “Динамо” и новёхоньким “Лужники”, а также общагой в Студгородке, где мы с удивлением обнаружили массу китайских студентов, дружно высыпавших во двор на утреннюю зарядку.  В “Лужниках” мы, “киргизы”, дружно болели за уникальных баскетболистов Казахстана со взрывным, неудержимым Алачачаном и гигантом Васей Ахтаевым.

Вторая Москва случилась в начале декабря 1961 года, когда потенциальные  выпускники Политеха были милостиво приняты на трёхнедельную  преддипломную практику, расположившись “с комфортом” на раскладушках в студенческом общежитии МГУ на Ленинских (ныне Воробьёвых) горах. Эта Москва была насыщенной и полной театральных впечатлений, из которых особенно запомнились “Гроза” с Верой Пашенной  в Малом театре, “Жизель” в Большом и “барабанщица” Людмила  Касаткина в Центральном Советской Армии.

Третья Москва была более основательной, приняв  в первых числах января 1965 года ассистента кафедры  “Сопромат” того же фрунзенского Политеха на четырёхмесячную научную стажировку в Лаборатории Исследования Напряжений  (ЛИН) Московского Инженерно-строительного Института (МИСИ). Эта московская стажировка стала поворотной в судьбе стажёра, сформировав весь жизненный его вектор и составив большую часть увесистых мемуаров “Такая жизнь”, охватывающих период с 1944 по 2011 годы. Дальнейшая московская сага неизбежно связана с этими мемуарами.

Стажировка.

Москва третьей встречи казалась огромной и даже беспорядочной. Меня поселяют на южной окраине столицы, почти в самом конце Варшавского шоссе у развилки с Каширским, в комнатке  на втором этаже старого двухэтажного, пожалуй, ещё дореволюционной постройки, скрипучего дома. В воздухе крепкий незнакомый «аромат»-следствие близкого химзавода имени Карпова. Скрипучий этот дом-одно из многочисленных, разбросанных по всей Москве, студенческих общежитий МИСИ.  Однако, есть и плюсы, среди которых близкие остановки трамвая и троллейбуса, но главное-отличные Варшавские бани, и тоже недалеко, надо только пешочком у светофора перебраться через Варшавское шоссе и пройти мимо завода. Теперь у меня каждую субботу по вечерам в гостях однокашник по мехфаку Андрюша Флеклер, бывший преподаватель кафедры «Металлорежущие станки и инструмент» Политеха, а ныне аспирант-первогодник московского отраслевого научно-исследовательского станко-инструментального института (СТАНКИН)

Мы азартно «режемся» в настольный теннис в просторном вестибюле первого этажа, а потом отправляемся в баню. Каждый раз, возвращаясь из бани, видим, что стол для тенниса разобран и исчез, а в вестибюле крутятся весёлые студенческие танцы. Мы осторожно пробираемся между танцующими в мою комнатку, устраиваем небольшое чаепитие, а в дверь  неизменный стук, и на пороге две подружки-студентки, Марина и Вика. «Ну, что вы, как затворники? Пойдёмте на танцы». Приглашаем их к нашему чаепитию, они никогда не отказываются и всегда внимательно рассматривают фотографии двух моих девочек-жены и доченьки, которые я прикрепил к стене у изголовья. Холостой, серьёзный, рассудительный Андрюша и был объектом их конкурентного внимания.

ЛИН находится в областном городке Мытищи, а это по Северной дороге с Ярославского, иначе Северного, вокзала, откуда регулярно уходят частые пригородные «электрички». С привокзальной площади в Мытищах курсируют автобусы, которыми и можно добраться до ЛИН по Рупасовскому шоссе, но  можно, в случае удачи, воспользоваться и служебным автобусом, который подвозит сотрудников лаборатории, отправляясь в строго фиксированное раннее утреннее время, надо только успеть к нему до отъезда. Задача эта для меня не из простых, поэтому с первым утренним трамваем с пересадками или троллейбусом я еду на Павелецкий вокзал, затем по кольцевой линии метро до станции «Комсомольская», и под площадью «Трёх вокзалов», памятную по преддипломной практике, перебираюсь на Северный вокзал, где надо успеть перекусить у одного из многочисленных продуктовых «ларьков» или, «на худой конец», у «пирожницы», торгующей «на разнос»  вкуснейшими горячими пирожками с картофельной или капустной начинкой. Усаживаюсь в пятый от «головы» состава вагон-этот вагон используется московскими сотрудниками и аспирантами ЛИН, где они встречаются и обмениваются новостями. Уф, теперь можно передохнуть целых двадцать минут.

Сотрудники и аспиранты ЛИН-сплошь молодёжь, как правило, выпускники МИСИ, и такого  дружного спаянного коллектива я больше не встречал в своей жизни никогда и нигде. Коллектив небольшой, всего человек тридцать, из них только пять девушек-две молоденькие лаборантки и три такого же возраста аспирантки,  и сколько доброжелательности, внимания друг к другу,  искреннего желания помочь, отставив в сторону все свои дела! А сколько шуток, анекдотов, весёлых и грустных историй, личных переживаний и приключений, неприкрытых насмешек над «власть имущими», и даже великим Лениным, новых песен, традиционных вечерних застолий по случаю дней рождений, праздников и просто чтобы «посидеть» вечером после трудовой недели, и с непременной бутылочной поддержкой из близкого рупасовского продмага.

Невиданный, неслыханный, неожиданный для провинциала вал московских будней не избежал ярких впечатлений “театрала”, особенно после посещения театра на Таганке, где удалось побывать на спектаклях “Добрый человек из Сезуана”  Бертольда Брехта и “Десять дней, которые потрясли мир” Джона Рида. И вспоминается...
«В День Святого отступает зло. В этот день всем бедным повезло-и хозяин, и батрак все вместе шествуют в кабак. В День Святого Никогда тощий пьёт у жирного в гостях» в исполнении актёра, поэта и певца Владимира Высоцкого.  А спектакль  «10 дней, которые потрясли мир» так не походил на театральную классику нашей русской драмы, начинаясь задолго прямо в фойе и зрительном зале, завешанными революционными плакатами, и даже у входа, где худенький красногвардеец, актёр Золотухин, прокалывал штыком своей винтовки входные билеты зрителей, а на открытой сцене и в небольшом зрительном зале прохаживались солдаты и матросы, сидели кучками, и звучали «пламенные» речи ораторов и матросские песни.

Наши вечерние застольные песни искрились юмором и  новизной, и сколько их было, не перечесть.  До сих пор, нет-нет, да и вспомню: «На параде к тёте Наде молодой комиссар подошёл и сзади, сзади зорко смотрит в небеса. Флот воздушный, флот воздушный в небесах, в небесах, тёте Наде стало душно в тёплых байковых трусах», или «Соседи  Соня с Борей отправились в лекторий, жена моя Дуся билет взяла в кино», или «Ну чего тут говорить? Чего спрашивать? Вот стою я перед вами словно голенький. Я с племянницей гулял, с тёти Пашиной, и в «Пекин» её водил, и в «Сокольники», или «А у психов жизнь-так бы жил любой. Хочешь-спать ложись, а хочешь-песни пой. Предоставлено им вроде «литера»-кому от Сталина, кому от Гитлера», или «Дамы, дамы, помогите Боре, помогите Боре, вам говорят. Он наделал лужу в коридоре шаг вперёд и два назад».

Спасибо  судьбе за «иной» путь, что привёл меня в этот недоступный ранее мир, искривив, как мне казалось тогда, такую надёжную и желанную прямолинейную жизненную траекторию в далёком выпускном школьном году нелепой четвёркой по немецкому языку, перечеркнувшей моё поступление в Политех. Удивительны виражи людских судеб, и то, что вчера казалось «плохо», сегодня оказывается «хорошо», и наоборот. И только «плохо», или только «хорошо» бывает и редко, и недолго, а всё остальное время катятся озабоченные рутинные дни и ночи. Лишь бы было здоровье!

Последовательно «перебираю» отделы ЛИН, не исключая отдела синтеза оптически-чувствительных материалов-основу поляризационно-оптических экспериментальных методов исследования напряжений и деформаций инженерных конструкций. Именно свойства этих материалов определяют  все приложения   метода, который можно эффективно использовать при оценке напряжённо-деформированного состояния  инженерных конструкций и материалов при действии статических, динамических и температурных нагрузок. Несколько особняком стоит отдел оптически-чувствительных покрытий, который  занимается изучением поведения реальных бетонных и железобетонных строительных конструкций с помощью этих покрытий, жёстко связанных с поверхностью конструкций. Этот отдел значился последним в моей стажорской программе, и именно здесь я почувствовал, что могу нащупать что-то новое, способное «потянуть» на кандидатскую диссертацию.
 
Отдел этот новый, совсем небольшой, и руководит им вчерашний аспирант Володя  Сахаров, готовящий к защите свою кандидатскую диссертацию. Сразу установил, что именно отсюда идёт основная «продукция» свежих анекдотов и неистребимого московского юмора, а  однажды за общим столом, когда обсуждались «перлы» советской поэзии типа приписываемого Евтушенко его послания Долматовскому:  «Ты Евгений, я Евгений, ты не гений, я не гений, ты говно, и я говно, я недавно, ты давно», руководитель отдела, хитро прищуривая глаза в обрамлении совершенно белых ресниц, мрачным голосом продекламировал: «Ах, у Инбер, ах, у Инбер, что за глазки, что за лоб. Всё глядел бы, любовался на неё б». Слегка шокированная женская часть застолья, однако, так же, как и все, искренне хохотала. Кандидатская степень, которая прочно заняла место в моих планах, в то время открывала реальный путь к безбедному существованию моей семьи и стабильному положению в системе высшей школы Советского Союза. С этой степенью прощай, прощай дно пережитой в детстве нищеты, прощай навсегда!

В самом конце стажировки, уже перед близким отъездом, прихожу к научному руководителю ЛИН доценту Геннадию Львовичу (ГЛ) Хесину с  подробным отчётом о проделанной работе. Этот отчёт он должен просмотреть и «утвердить».  ГЛ рослый, атлетически сложенный, молодцеватый красавец, с внимательным взглядом пронизывающих «насквозь» тёмно-карих глаз, с хрипловатым баритоном, в отлично «сидящем» на нём костюме, белоснежной рубашке и с галстуком, завязанным эффектным узлом. У нас с ним уже были встречи при составлении моей стажорской программы, да и приглашал он меня к себе несколько раз, расспрашивал о Киргизии, нашем институте, с уважением отзываясь о знакомом ему завкафедрой, а у меня было такое ощущение, что он присматривается ко мне, изучает.

Просмотрев отчёт, он призадумался, а потом вдруг предложил поступать к нему в аспирантуру осенью этого года, причём сразу же озвучил примерную тему исследований. Без колебаний, не помня себя от радости, я сразу же согласился и получил тут же задание подготовить к осени подходящий «реферат», необходимый для поступления и, по возможности, сдать один-два «кандидатских минимума», которые всегда входят в программу первого аспирантского года и в случае их сдачи в «не аспирантский»  отрезок времени могут существенно сократить неэффективно затраченное «аспирантское» время на их подготовку  и сдачу. Кроме того, наличие сданного «кандидатского минимума» автоматически отменяет вступительный экзамен в аспирантуру по этой дисциплине.

Среди трёх обязательных «кандидатских минимумов», конечно же, на первом месте была идеологически выдержанная марксистко-ленинская философия, затем минимумы по выбранной в аспирантуре специальности и иностранному языку. Моя будущая специальность предполагалась как «сопротивление материалов и теория упругости», но ГЛ порекомендовал пока не форсировать сдачу этого минимума и ограничиться только вступительным экзаменом, потому что могут быть изменения, связанные со спецификой будущей кандидатской диссертации.

У меня за спиной крылья, правда, уже другой природы, не такой, как в лето 1958 года, когда снова вернулись встречи с моей школьной подругой после непонятной краткой размолвки. Выстраивается трудный, не совсем ещё ясный путь к новой жизни, но скольким надо будет пожертвовать, да и согласится ли она, эта школьная подруга, ставшая женой в 1961 году, когда уже налажен быт, хорошая квартира с мебелью, малышка наша в детском садике прямо рядом с нашим домом, и работа у нас престижная, и зачем всё это разрушать?

И совсем не успокаивает Гёте: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой». Стоит ли начинать этот бой, когда столько уже достигнуто и можно успокоиться и перебирать день за днём знакомую рутину этих дней? Но есть мой неистребимый «личный» интерес, интерес, основанный на любви к моим девчонкам, на их благополучии и ответственности за их судьбу. Такой же интерес двигал моим отцом, когда он вышагивал длинные километры туда и обратно, чтобы обрабатывать свой «подхозный» надел, или стоял на заснеженном «базаре» с ворохом связанных накануне веников.

И интерес этот личный глубоко заложен в натуру каждого человека, и не надо нам «впарывать» «раньше думай о родине, а потом о себе». Хотя бы постеснялись проповедовать эти бредни, рассчитанные на недалёких, оболваненных официальной идеологией, индивидуумов. Вы-то сами, там, «наверху», много ли думаете о родине? Нет, вы, как и все нормальные люди, думаете, прежде всего, о себе. Да и где она, эта родина? Не та ли это песчинка в безбрежном океане материального мира, неведомо как и когда появившийся в этом мире голубой шарик, который несётся, вращаясь, сменяя день ночью и ночь днём, согретый раскалённым нашим светилом? А мой «личный» интерес может погибнуть только с моей собственной гибелью, но этого я не должен допустить. И мой выбор связан не только с возвышенным, просвещённым и неподдельным профессиональным интересом к любимому моему делу, но это ещё в большей мере мой неистребимый «личный» интерес.

Подмосковье. Станция “Быково” Казанской железной дороги.

Эта станция в чуть больше тридцати километрах от Казанского вокзала Москвы, так что сага продолжается. Как же всё случилось? А случилось уже после возвращения со стажировки, когда с моей Лёленькой мы начали обсуждать и планировать нашу дальнейшую жизнь с неожиданной перспективой моей возможной московской аспирантуры. Самое главное в этой возможности было то, что мы не допускали никакой мысли о моём отъезде и нашей разлуке. Из многих вариантов неожиданно выстроилась идея попытаться и Лёле найти московскую аспирантуру по её специальности. Эта идея получила неожиданное развитие, поскольку жена моя энергичная быстро выяснила, что это вполне реально, поскольку лаборатория неорганической химии АН Киргизской ССР, где она работала младшим научным сотрудником, имеет договор с кафедрой химии Московского областного педагогического института (МОПИ) о направлении перспективных исследователей-химиков к ним в аспирантуру по так называемой  трёхлетней“Целевой Программе” (ЦП). В этой программе было непременное условие, что подготовленный к защите диссертации или уже защитивший её аспирант должен обязательно вернуться на работу в направившую его в МОПИ организацию.

Мы очень серьёзно обсудили этот вариант, нашли его вполне приемлемым, тем более, что вступительные экзамены в аспирантуру можно будет сдавать в её Академии, не выезжая в Москву. Вот она, как нам казалось, большая неожиданная удача-перспективному младшему сотруднику дали зелёный свет и попытку сдать необходимые три вступительных экзамена, то есть, философию, иностранный язык и неорганическую химию.

Весь остаток мая и июнь сидит моя Лёля над книгами, довела себя до нервного истощения, но, упорная, всё-таки успешно сдала все вступительные экзамены, зачислена в аспирантуру МОПИ и может приступать к работе в Москве с нового, 1966 года. Всё, мне отступать уже некуда, я между Харибдой и Сциллой, двумя мифическими скалами-вдруг меня не примут? Теперь мне надо не просто сдать вступительный экзамен по специальности, но сдать его с «блеском», опередив конкурентов, а это не так просто, потому что программа экзамена включает, кроме знакомого «сопромата», ещё и вопросы из малознакомого курса математической теории упругости. Начинаю с мая разбираться с этой теорией, правда, без нервного истощения.

В конце июня мой реферат практически готов, помог отчёт, «утверждённый» моим будущим, в случае удачи на экзаменах, научным руководителем. Кандидатские «минимумы» можно легально сдавать в сентябре в нашем Политехе на кафедре философии и в Университете на кафедре иностранных языков. Эти кандидатские экзамены были сданы и оставался вступительный экзамен по специальности “Сопротивление материалов и теория упругости” в Москве. Что же будет?  Что бы ни было, но отъезд в Москву неизбежен, даже если провалю свой экзамен с этой теорией упругости, что повисла, как “Дамоклов меч”. Но жена, московская аспирантка, важнее всего, и нас ничто не должно разлучать, даже на время.

В самом начале октября, вечером, звонок в нашу квартиру. На пороге мама моя и с ней молодой, невысокого роста, худенький «востроглазый» киргиз, с первого взгляда видно, что не из простых, здоровается вежливо, русский язык отполирован, без всякого акцента. «Это наш новый театральный художник-декоратор Макен», говорит мама, «он узнал от меня о вашем отъезде в Москву и хочет с вами поговорить».  Наш неизбежный отъезд в Москву был известен всей родне.

Макен быстро излагает свою историю. Учился в Москве почти пять лет, закончил Строгановское художественно-промышленное училище (с 1918 года ВХУТЕМАС), женился в Москве на русской девушке Ларисе из подмосковного посёлка Быково, где у неё с мамой комната в коммунальной «ведомственной» квартире, принадлежащей местному Быковскому аэропорту. Они с Ларисой и маленьким сыном «бедствуют» во Фрунзе с самой весны, перебираясь с одной съёмной комнатушки в другую, а маму они похоронили в Быково два месяца назад, и комната, им принадлежащая, теперь там стоит пустая. Быково в тридцати километрах от Москвы, и пригородные «электрички» идут одна за другой строго по расписанию прямо до Казанского вокзала, а это уже на площади «Трёх вокзалов».

Я мгновенно «прочитал» его намерения, мы сразу находим общий язык и составляем «договор» междугородного обмена нашей двухкомнатной квартиры во Фрунзе на комнату в «коммуналке» посёлка Быково Московской области. Жена моя явно расстроена, жалко терять такую, уже обжитую, квартиру, разорять долгожданный семейный очаг. Мне показалось, что сейчас вмешается, запротестует, но вижу, что, всё таки, полностью доверяет мне в этом предприятии-ведь в случае удачного обмена мы все окажемся рядом с Москвой, то есть, уже не пропадём.

И вот, жаркий фрунзенский полдень, хоть уже и конец октября, и я в аэропорту с другом  и однокашником Алибеком Караевым , который тоже летит в Москву поступать в аспирантуру Центрального научно-исследовательского института машиностроения  (ЦНИИТМАШ).  Мы в лёгких летних рубашках поднимаемся на борт четырёхмоторного лайнера ИЛ-18, который по расписанию через шесть часов беспосадочного полёта должен приземлиться в московском аэропорту «Домодедово». Что-то не стыкуется с этим расписанием, и мы приземляемся в аэропорту «Курумоч» города Куйбышева. Здесь ветрено и холодно, но пока ещё терпимо. Уже поздней ночью вылетаем в «Домодедово», а в Москве снег, холодный ветер,…Продрогшие, получаем свои чемоданы и  надо ждать утра.

Моя Лёля снарядила меня, как надо, и я уже в тёплом пальто и шапке, а у друга моего только тонкий свитерок и пиджак. С первой электричкой уезжаем в Москву, и с кольцевой ветки метро выбираемся в знакомый Казанский вокзал. Здесь тепло и можно подождать, когда откроется ближайший универмаг на Комсомольской площади. С первыми посетителями, волоча за собой чемоданы, мы в универмаге, и Алибек покупает меховую шапку и тёплое пальто, или «чапан», как он  говорит.
 
Прибывших на экзамены потенциальных аспирантов разместили «временно» в ведомственных общежитиях в разных концах Москвы. Я живу в старом обшарпанном доме на Второй Мещанской улице, рядом с проспектом Мира. Внезапно потеплело, и вечерами, чтобы передохнуть от размышлений о плоской и объёмной задачах теории упругости, я часто брожу по соседним тихим, и каким-то старозаветным московским улочкам, вдоль которых вытянулись деревянные двухэтажные облупленные дома, обсаженные знакомыми, правда, не пирамидальными, как во Фрунзе, тополями.

Неспешный быт этих улиц, со стариками и старушками на лавочках перед домами, так непохожий на ревущие проспекты столицы, наполненные несметными полчищами автомобилей и пешеходов, завораживал, и странное умиротворение от этих мест поселялось во встревоженной душе, натянутой, как тетива в преддверии такого важного экзамена. Не знал я тогда, что на близкой, хоженой в те вечера много раз, Четвёртой Мещанской, в доме семь, вырос Евгений Гангнус, один из самых почитаемых мной русских поэтов, известный как Евгений Евтушенко. Звучало иногда по радио его задумчиво-русское «Бежит река, в тумане тает. Бежит она, меня дразня. Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня». И накатывали невольные мысли-как этот человек с такой нерусской при рождении фамилией так глубоко проникся, прочувствовал, впитал в себя эту странную Россию, этот народ, его дух, его лирику?

Но, сразу же, возникал в памяти великий из великих, потомок арапа Петра Великого, но такой русский, что захватывало дух от прикосновения к его бесценным творениям. И всё становилось на свои места-рождает земля русская такие таланты,  что «не под силу нашим мудрецам», как сказал когда-то Гамлет словами Шекспира. Несомненно, именно такие люди земли русской, не зашоренные «квасным» славянофильством, были способны парить над миром, раздвигая границы стран и народов, чётко установив роль и величие своей страны в палитре цивилизованного мира и прославляя эту страну своим искрящимся талантом.

Вступительный экзамен сдаю через неделю в старом корпусе МИСИ на Спартаковской, у площади «Разгуляй», а друг мой уже  заработал экзаменационную «отлично» за свой “сопромат”  и зачислен аспирантом ЦНИИТМАШа. Мы «рентуем» надувной матрас, и  друг ночует на полу то в моей комнате на Второй Мещанской, где поселены ещё три кандидата в аспирантуру МИСИ, правда, по другим кафедрам, то в Студгородке в комнате у Андрюши Флеклера. Из трёх моих экзаменационных вопросов два по тематике «сопромата» и один по теории упругости. Всё знакомо, можно вздохнуть с облегчением, и оценивает мой ответ комиссия на «отлично». Теперь я тоже, с 15 ноября, в аспирантуре-два провинциала успешно прошли конкурсный отбор, и теперь самое время заняться своими жилищными проблемами. Харибда и Сцилла промахнулись.

Вдвоём уезжаем с Казанского вокзала в Быково «на разведку». Трёхэтажный кирпичный дом, в котором, в случае удачного обмена, предстоит жить моей семье, на улице Аэропортовской, совсем недалеко от железнодорожной платформы «Быково», да и лётное поле рядом, что сразу заметно по гулу взлетающих и приземляющихся самолётов. Входная дверь открыта, но в просторном коридоре никого, и мы сразу открываем дверь пока ещё не нашей комнаты собственным ключом, который отдал Макен нам в дорогу. Комната Макена и Ларисы на первом этаже, который был первоначально предназначен  для магазина, но теперь это магазинное пространство  переоборудовано в шесть жилых изолированных «коммунальных» комнат.

Магазинный проект причудливо вписался в эти комнаты, каждая из них имеет широченное окно с верхней полукруглой аркой, а потолки такие высокие, что комнаты похожи на параллелепипеды, вытянутые вверх. Окна выходят на «палисадник», аккуратно разделённый на отдельные полосы по габаритам двух соседних комнат. Огромная общая кухня заставлена индивидуальными столами жильцов. На каждом столе «керогаз», газовых плит нет. Туалет сразу у входа, и рядом просторная «бытовка», которая примыкает к кухне. Здесь можно выстирать и высушить бельё, а между «бытовкой» и шестью комнатами жильцов такой широкий коридор, что можно играть в мини-футбол. Ванной, конечно же, тоже нет, так, что придётся пользоваться общественной поселковой баней, но нам не привыкать.

Неужели это будет наше жильё? Какое счастье иметь свой собственный изолированный «угол» недалеко от Москвы! Но надо ещё пройти комиссию поселкового “Исполкома”, то есть исполнительного комитета местного Совета народных депутатов, для получения “прописки”, да ещё и добиться разрешения на обмен у аэропорта «Быково», которому и принадлежит этот дом. Благоприятный исход под большим вопросом, а  мне надо улетать во Фрунзе, где осталась масса нерешённых дел. Давай, дружище Алибек, помогай-тебе оставляю все дела, ты пойдёшь и на заседание комиссии, и в аэропортовскую хозчасть. Да и куда тебе деваться-ЦНИИТМаш не обеспечивает своих новых аспирантов общежитием, так что пока поживёшь здесь, а там видно будет.

Исход и начало.

Во Фрунзе тёплая осень, хотя и ноябрь на дворе, но такое случается часто. В спешке «закрываю» кафедральные дела, свои и Алибека, наведываюсь к его маме-они живут в нашем «Девятом микрорайоне». В далёком 1944 году прибыл их переселенческий, и под надёжной «охраной», «пятьсот-весёлый» в Киргизию, оставив на редких азиатских станциях многочисленные трупы погибших от голода, жажды и болезней. Мама просто светится от радости, ещё бы-единственный сын,  и московский аспирант! Что за сынок у меня, может быть, он один такой на весь далёкий кавказский Карачай!Сразу спрашивает, какой «чапан» купили, тёплый ли? И где он теперь живёт там, в Москве? «Да всё, пока, нормально, остановился не в нашей ещё комнате в Быково, а что дальше будет, никто не знает». «Буду молиться» говорит она, и я знаю, что молитва её обратится к Аллаху, но какая разница? Бог ведь один на все религии, кем его ни окружай, и как ни называй.

Макена обрадовать пока нечем, но он уже направил официальное письмо в Быковский исполком, а на аэропортовскую хозчасть повлиять не может. От Алибека никаких известий, а мне уже надо улетать-15 ноября  начало первого аспирантского года и важная, давно запланированная, встреча с моим научным «шефом». И вот наш городской аэропорт, и тот же рейс, и тот же ИЛ-18, и обе девочки мои провожают меня в дорогу.

Летим, и через два часа мы над Аральским морем, но вдруг вижу в иллюминатор, как правый крайний двигатель внезапно задымил и покрылся густой тёмнокоричневой пеной. Самолёт сразу стал крениться вправо и разворачиваться над Аралом. Вижу, что справа теперь работает только один двигатель, а в салон входит спокойная стюардесса и объявляет, что по техническим причинам мы возвращаемся в аэропорт отправления, то есть летим назад во Фрунзе. Да, это был полёт! Наш лайнер ввинчивался в воздух, непрестанно переваливаясь слева направо и справа налево-два левых двигателя работали исправно, но справа был только один, а перед самой посадкой левый крайний двигатель был остановлен, и самолёт ровнёхонько приземлился на двух «винтах». Нам было объявлено, что прерванный полёт будет продолжен через четыре часа. Выхода у меня не было, и я улетел этим рейсом в практически пустом, свободном от пассажиров самолёте. Разбежался народ, может быть, и я отказался бы от полёта, слишком велико было пережитое испытание, но время-время, время вперёд!

Опять ночь в аэропорту «Домодедово», да и куда ехать-московское метро по ночам отдыхает и нет смысла покидать аэропорт на автобусе. С ранней зарёй, ещё в темноте, уезжаю первой «электричкой», потом метро с «Павелецкой-кольцевой», ещё одна «электричка» по Казанской дороге, вот и платформа «Быково», а вот и наш дом, но наш ли? Ещё рано, едва теплится сырое туманное осеннее утро, и входная дверь с улицы на первый этаж плотно закрыта, а ключа у меня нет. Обхожу дом с фасада и вижу широкое, ярко освещённое окно комнаты, где прохаживается суровый Алибек, почти «нагишом», нисколько не заботясь о том, что он прекрасно просматривается снаружи. Стучу в стекло, проникнув в палисадник, и он, просияв, бежит открывать мне входную дверь.

Обнимаемся, как родные братья, и я узнаю, что с аэропортовской хозчастью проблем не было. «Нормальный мужик попался» говорит Алибек. «Да и что было сопротивляться-трое уезжают, а трое въезжают. Сказал только «хрен редьки не слаще» и сразу подписал нужную бумагу. А вот на исполкомовской комиссии пришлось сказать речь, что в случае положительного решения комнату заселит семья молодого талантливого учёного, надежду советской науки, которая должна сохранить свои ведущие позиции в освоении космоса и развитии ядерной энергетики в условиях враждебного капиталистического окружения. В общем, вспомнил ещё кое-что из нашего экзамена по марксистско-ленинской философии и привёл несколько цитат Ленина из его статьи и речи «Что такое советская власть?»  Никто не прослезился, но слушали внимательно так, что вот тебе официальный «ордер» на твою квартиру». Какой исход! И что за друг у меня, самый дорогой из всех, с кем судьба свела на этом «ином» пути. Уезжаем одной электричкой-ему в ЦНИИТМАШ, а мне, полусонному, в Мытищи, где сегодня встречаюсь с «шефом», и день этот не что иное, как начало неизведанной тропы, и куда она приведёт?

“С волками жить,-по волчьи выть”.

Вот она, трёхлетняя аспирантура с моей аспирантской стипендией 100 рублей в месяц, но я, сразу же, включаюсь в «хоздоговорную» работу ЛИН на «полставки» младшего научного сотрудника, что приносит дополнительно 52 рубля 50 копеек каждый месяц. А одна тема «хоздоговорная» не укладывается в рамки обычных, известных научных публикаций, совсем новая тема, надо приглядеться повнимательнее.

Через неделю после приезда пытаюсь продвинуть в жизнь смутный вариант дальнейшего и  подаю заявление в отдел аспирантуры МИСИ с просьбой предоставить новичку-аспиранту законное место в общежитии. Проблем никаких, вселяйтесь хоть сегодня в студенческое общежитие в Рупасово среди сосново-елового леса, рядом с полигоном МИСИ. У меня на руках «ордер» на вселение и неочевидная «шахматная» комбинация того самого смутного варианта, но нужно надёжное «прикрытие». Едем вдвоём с Алибеком в Перловку, где живут знакомые девчонки Лида и Тоня, к Алексею Алексеевичу Ханьшеву (АА), отцу лаборантки ЛИН Лиды и, не заходя в дом, сразу в гараж к АА. Мы знаем, что АА работает на рупасовском полигоне МИСИ,  а он рад встрече с «мужиками»  ( «одни бабы вокруг, и так всю жизнь») и,  следуя когда-то с детства привитому древнему деревенскому обычаю, целует нам руки после рукопожатия. У него жена, да две дочери, да две свояченицы в глухой деревне Кобелево на границе Московской и Калининской областей, откуда родом его жена.

Сразу появляется «заначка» и банка солёных груздей, а мы осторожно информируем его о бедственном положении Алибека, которому некуда податься в зимней Москве, даже «угла» ему сейчас не найти. Почти не задумываясь, говорит, что у него есть некоторый «блат» в рупасовском общежитии, пару раз «раздавили» поллитра на двоих с комендантом, и он попробует что-нибудь предпринять, но это трудное дело, и за положительный результат ручаться никак нельзя. Тогда я показываю ему мой «ордер», и он, сразу обрадовавшись, сказал « всё, ребятки, считайте, что дело «в шляпе». Через неделю мы празднуем вселение аспиранта «Ефремова» в рупасовское общежитие. Теперь у Алибека есть жильё, правда, далековато от ЦНИИТМАШа, но разве это главное?

“Вместе весело шагать…”

25 декабря 1965 года я на Казанском вокзале с нетерпением вглядываюсь в переплетение привокзальных путей, и вот он, поезд из Фрунзе, и вот они, дорогие мои девчонки. Доченька  меня сразу узнаёт, третий год ей, уже большая. У меня билеты на электричку уже заготовлены. Ну, что же, в путь, пригородные поезда совсем рядом и ждут нас. Теперь и мы будем ждать контейнера с нашими домашними вещами и мебелью, всё было отправлено из Фрунзе по железной дороге.

Мы с женой аспиранты, молодые «перспективные» учёные. Никогда не имели обитатели быковского дома таких соседей. Ещё довольно бодрая одинокая старушка-соседка сразу соглашается быть няней нашей девочке, за хорошее вознаграждение конечно, но это большая удача. Оплату  няне мы «потянем», наш ежемесячный доход-две аспирантские стипендии по 100 рублей каждая плюс мои хоздоговорные «полставки». Как всё славно складывается, но не торопись, жизнь уже не раз показывала, что удача и провал идут рука об руку, «сегодня грудь в крестах, а завтра голова в кустах». Новый год мы встречаем в Перловке с нашими друзьями, и Алибек с нами, и народу собралось много, со всеми мы уже знакомы.

А зима московская, такая снежная, сугробистая, с крепкими ветрами, так, что приходится постоянно занавешивать плотной занавеской наше широкое окно, от которого чувствительно несёт холодком, как ни утепляй. Детская кроватка задвинута в самый дальний угол, мы в тёплых свитерах и валенках с обрезанными голенищами, но мы вместе, и что может быть лучше? У Лёли хороший научный руководитель, известный в научном мире и автор популярного учебника «Основы общей химии» профессор Бесков, заведующий кафедрой химии МОПИ, и тема диссертационной работы очень ей нравится, правда, обстановка на кафедре какая-то настораживающая, и надо во всём разобраться, но работа идёт. С утра мы едем с ней вдвоём электричкой в Москву,  и она первая выходит на платформе «Новая», откуда троллейбусом или трамваем приезжает на улицу Радио, где вытянулись корпуса МОПИ. Я еду «до конца», до Казанского вокзала, а дальше известным уже маршрутом с близкого Северного вокзала.

Постепенно втянулись в рабочий ритм, время летит, и вот уже весна подмосковная, и лето за ним. Моя лаборатория не подвержена летним отливам, но МОПИ-это ВУЗ, и все преподаватели и аспиранты имеют отпуск от 30 до 48 рабочих дней. Провожаю я своих  девочек из аэропорта «Домодедово» на отдых во Фрунзе, это их первое воздушное путешествие в жизни, и перловские Лида с Тоней здесь же, и Алибек. Девочки мои будут жить всё лето у мамы, в родном домике с садом, а мне отпуск не положен, надо отчитываться по хоздоговорам и готовить первые пробные эксперименты, которые напрямую должны войти  в будущую диссертацию. Из «Домодедово» мы едем на пляж Москва-реки в Серебряном бору. Жаркий летний день, и мы с Тоней лихо переплываем на противоположный берег реки, уворачиваясь от лодок и катеров, но на обратный заплыв уже не решаемся и возвращаемся с «попутной» лодкой, где нашлись для нас два свободных места и двое милостивых добровольных перевозчиков.

Как-то утром звонок по внутренней телефонной линии-шеф здоровается и просит зайти к нему на несколько минут. Прихожу, а навстречу мне поднимается из гостевого кресла смуглый, невысокого роста, подтянутый и приветливо улыбающийся человек очень приятной наружности, можно сказать, просто красавец, но с заметным азиатским оттенком. «Знакомьтесь, - говорит шеф,- это земляк ваш Ильгиз Торекулович Айтматов заглянул к нам в гости и хочет с вами пообщаться». «Я рад землякам, хоть и никогда никто из них не появлялся в нашей ЛИН, а не родственник ли вы нашему знаменитому писателю Чингизу Айтматову?» Да, едва ли, подумал я, ведь Чингиза я столько раз видел, работая осветителем  в Киргизской драме, где готовили спектакль «Бетме бет» («Лицом к лицу») по мотивам его повести. Ничего общего с моим новым знакомым между ними, но тот вдруг говорит «Чингиз мой  старший брат, а я собираюсь открыть лабораторию моделирования горных пород и шахтных конструкций на основе метода фотоупругости при Институте физики и механики горных пород в нашей киргизской Академии Наук».

Отличная идея, нет сомнений, применение этого эффективного метода позволит просто и надёжно решить многие задачи горного дела, да и стоить будет совсем немного сравнительно с натурными экспериментами. Аккуратно расспрашивает, кто я, где работал во Фрунзе, что планирую на будущее. Что мне планировать, только начал свой аспирантский марафон, а шеф замечает, что у меня очень перспективное направление исследований. Прощаемся, а Ильгиз, улыбаясь, говорит, что может быть сведёт нас ещё судьба во Фрунзе, и я у него поработаю в новой лаборатории, так нужны специалисты такого профиля.

Холодная осень 1966 года.

Подмосковный август пахнул внезапной ранней осенью, серое низкое небо задождило, плотные утренние туманы подолгу стоят в низинах, но и солнышко, хоть и редкое, проглядывает иногда. По воскресеньям брожу по окрестным быковским лесам, иногда даже уезжаю на электричке подальше, за Раменское, или через Люберцы по шатурской ветке до платформы «Донино», в бескрайние пришатурские грибные леса. Грибы уже научился распознавать, помог Солоухин и его «Третья охота». Вторым в жизни воздушным рейсом прилетают мои девочки, и из «Домодедово» летим на рейсовом пассажирском вертолёте прямо в наш аэропорт «Быково»-всего не более получаса полёта, и мы дома, не то что вкруговую через электрички и метро с чемоданом и сумками, да ещё, как удобно и интересно полетать на вертолёте. Доченька наша за лето выросла, четвёртый год ей пошёл. Везут с собой домашнее варенье, моё любимое, из мелких сладких яблочек «ранеток», что растут в саду, в котором мне ещё  не скоро придётся побывать.

Утверждённая шефом моя тема практически не сдвинулась с места-невозможно её осилить с таким несовершенным, отечественного производства, экспериментальным оборудованием и приборами, и я с завистью вчитываюсь в «переводные» статьи зарубежных, в основном американских, авторов, которые уже вплотную подобрались к регистрации переменных во времени, то есть «динамических», деформаций разнообразных, порой даже «экзотических» конструкций. Как далеко ушла западная техника эксперимента, за горизонтом уже, а в других направлениях и подавно, и едва ли теперь можно догнать, ведь «какая-то в державе датской гниль».

Пытаюсь осилить английский, чтобы разбирать «оригинальные» научные тексты, и скоро обнаруживаю, что это совсем нетрудно-профессиональная терминология мгновенно «застревает» в памяти, только как всё это произносится мне не понять, а разбираться с транскрипциями нет времени, так что мой английский закоренело пассивный, понимаю только то, что написано, но и сам пробую писать по-английски.

Своими силами и с помощью оптики производства отечественных Ленинградского и  Красногорского заводов смонтировали небольшую экспериментальную установку, оснастив её подъёмным массивным, из стального толстого листа, «столом» и деталями, изготовленными по нашим чертежам в механических мастерских полигона. Это совершенно новая конструкция, и можно бы подавать отечественную заявку на «изобретение», но на это нет времени. К сожалению, мы можем пока фиксировать только «статические» деформации, что не укладывается в мою диссертационную тему, но какое широкое поле открывается теперь в других инженерных приложениях. Тщательные литературные поиски и «хоздоговорной» опыт чётко обозначают мне неисследованную до сих пор проблему-изучение процесса перераспределения деформаций железобетонных конструкций при возникновении в них трещин.

Иду к шефу «на разговор», знакомлю с зарубежными публикациями, многие из которых для него в новинку, и это можно понять-как уследишь за всеми направлениями руководимой им лаборатории, да и на что тогда мы, его ученики? Осторожно «рекламирую» проблему трещинообразования в железобетоне. Призадумался шеф, но менять пока ничего не собирается, хотя и отпускает меня в «свободное плавание», временно освободив от обязательной полугодовой аспирантской «аттестации». Теперь всё зависит только от меня, и я просто обязан представить хотя бы минимальный положительный экспериментальный материал, чтобы «скорректировать» тему моей диссертации. Отрицательный результат ни к чему не приведёт, а потерянное время уже не вернёшь, но упрямо решаю рисковать, чувствуя, что на верном пути,- таких работ ещё никто не выполнял, и не только в нашей стране.

Неожиданной дополнительной нагрузкой стала для меня «авральная» учебная работа. Вечно занятый шеф начал частенько перекладывать свои учебные занятия на своего аспиранта, в преподавательских навыках которого он нисколько не сомневался. Когда на исходе рабочего дня в нашем отделе раздавался звонок по внутренней телефонной линии, я почти всегда безошибочно догадывался, что сейчас «шеф» скажет: «Анатолий Иванович, пожалуйста, заскочите сегодня на Спартаковскую, там у меня практика с «вечерниками» по «Теории упругости», точно не помню, но вроде бы надо будет что-нибудь прокрутить с функцией напряжений, ну и пару задач решите с ними».

Я понимал, что такие просьбы, похожие на приказ, были абсолютно в стиле, традиционном для российской высшей школы на протяжении всего времени её существования, то есть никак не меньше двухсот лет, и сразу же, не теряя времени, начинал верстать план предстоящего занятия-необходимые учебные материалы всегда были в моём аспирантском портфеле. Подобная нагрузка по курсу «Сопротивление материалов» включала не только практические занятия с решением задач, но и лекции в довольно многолюдных лекционных аудиториях, но встречал я такую нагрузку с большим облегчением-трёхлетний опыт работы с этим курсом был надёжной гарантией избежать ошибок и растерянности. Совет мудрой Марии Павловны ( МП) Корневой, моей первой заведующей кафедрой “Сопромат” фрунзенского Политеха, исключить любые «шпаргалки» неукоснительно выполнялся, несмотря на желание как-то облегчить свою работу, особенно на занятиях по «Теории упругости».

Отражаем удары.

Случилось что-то ужасное-няня оставила  в нашей комнате на полу чайник с кипятком, а бойкая наша малышка случайно опрокинула его и обварила себе ножку. Мы идём с электрички домой, а подружка нашей девочки встретила нас у входа страшными словами: «А вашу Наташу увозили в больницу, потому что она обварила ногу кипятком». Мы в ужасе бросаемся к себе, а девочка наша лежит и встречает встревоженную маму:  « Мамочка, не волнуйся, мне теперь совсем не больно». Ничего себе не больно! Нога вся в бинтах! Жена прекращает поездки в свой институт, няня обошлась без наших упрёков, но получает «расчёт», а я наведываюсь в поселковый Совет и оставляю заявление с просьбой помочь в устройстве нашего ребёнка в любой поселковый детский сад. Исполкомовская «дама» внезапно уважительно ведёт беседу, наверное, вспомнила, что она та самая «советская власть» из цитат Ленина, которые мой друг излагал в прошлом году на комиссии исполкома.

В начале зимы получаем мы «место» в «круглосуточном» детском садике, который на самой окраине посёлка, уже среди быковского соснового леса. Круглосуточный он потому, что дети находятся там безвыездно с понедельника по пятницу, но выбора у нас нет, и доченька наша со слезами остаётся там на всю неделю на попечении нянек, а мы бредём лесной тропой, увязая в  сугробах, и жена моя плачет, а мне нельзя, да и не умею. Каждый вечер, вернувшись из Москвы, мы оба, даже не поужинав, уходим этой лесной тропинкой к детскому саду. Это уютный просторный одноэтажный бревенчатый дом среди леса, и нянечки такие добрые и внимательные, но всё равно, тревога за нашу девочку ведёт нас через сугробы к этому дому. В ночной темноте, сугробами, мы осторожно подкрадываемся к светящемуся окну детской спальни и через тонкую прозрачную занавеску видим её, стоящую в кроватке и что-то рассказывающую своим детсадовским друзьям. Она не с нами, но надо терпеть.

И вот они, очередные испытания на прочность нашей судьбы! В конце зимы скоропостижно скончался профессор Бесков, и на кафедре МОПИ идёт невидимая борьба за освободившееся место заведующего. Все аспиранты покойного профессора брошены «на произвол судьбы», нет никому дела до них, и весной моей Лёле новый её научный руководитель меняет уже так хорошо продуманную и частично наработанную диссертационную тему. Неужели надо начинать с «нуля», когда уже почти половина аспирантского срока позади?

 Да, новый её шеф неумолим, и что же теперь делать? За полтора оставшихся года совершенно немыслимо приступать к новой теме и завершить её, ведь у неё целевое место в аспирантуре и через полтора года надо возвращаться во Фрунзе, где диссертацию не завершить. Да нам совсем и не хочется оставлять с таким трудом достигнутого законного статуса жителей Подмосковья, которое мы уже так полюбили и привыкли к своим новым друзьям и такой ласковой русской природе и климату. Прошлой весной наш МИСИ начал строительство многоэтажного жилого дома в Мытищах, где получат квартиры сотрудники рупасовского полигона МИСИ и ЛИН, и у меня есть шансы после аспирантуры получить рабочую позицию в нашей лаборатории, значит, и возможность получить такую квартиру.

Для начала решаем выждать и попробовать оформить для неё академический отпуск, воспользовавшись неразберихой на кафедре МОПИ, но для этого необходимо получить «добро» и в Институте неорганической химии АН Кирг. ССР. В конце марта 1967 года улетают мои девочки во Фрунзе. А перед этим, в январе того же года, я случайно стал свидетелем стихийной антикоммунистической демонстрации на Пушкинской площади и видел, как нескольких молодых ребят с грохотом упаковали в милицейские машины и увезли. Мало кто из прохожих, и я в том числе, разобрался в происходящем, и только, спустя несколько лет,  статья в газете «Правда» помогла мне связать виденную когда-то московскую январскую «зачистку» с именами Вадима Делоне и Владимира Буковского, и этот второй, названный в статье «хулиганом», стал впоследствии широко известен, и во многом благодаря меткой частушке первого: «Обменяли Корвалана на Володьку-хулигана. Где б найти такую б...ь, чтоб на Брежнева сменять?» И, действительно, будучи уже в Алжире, прочитал во французской «Фигаро», что советский диссидент Владимир Буковский был доставлен в наручниках в Швейцарию, где его обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана, который томился в застенках «кровавого» генерала Пиночета. Был ли Корвалан в наручниках, «Фигаро» не уточнила.

Раздвоение.

Вот и весна грянула во всей красе, но почти не замечаю её-«свободное плавание» отнимает всё время, не поднять головы, встаю в шесть утра, возвращаюсь в одиннадцать вечера. Однако что-то уже сдвинулось, и есть начальные обнадёживающие результаты, и есть над чем подумать, и даже можно представить эти результаты на ближайшей майской научно-технической конференции МИСИ, причём, на профильной «железобетонной» секции. А девочки мои уже под ласковой опекой мамы в маленьком домике с садом, окно которого, наверное, помнит мою зашифрованную дробь по стеклу, и ещё не исчез запах книг и конспектов, которые я ворошил перед первой лекцией в Политехе, а как давно это было! С академическим отпуском пока проблемы, бюрократические ворота никак не поддаются, и приходится оставить нашу доченьку на попечение бабушки и попробовать начать новую дорогу в Москве.

Прилетела  моя Лёля одна, и решено-она уходит из аспирантуры, не выдержит двух аспирантов на разных уровнях наш семейный «Боливар», а дальше, как судьба распорядится, но раздвоение это надо принять без паники. Рассказывает, с какой болью она оставляла нашу девочку, когда уезжала, и та, почувствовав неладное, начала плакать, но бабушка её успокоила, сказав: « Не плачь, Наточка, твоя мама «беленькая» скоро вернётся, а ты будешь со мной, ведь я тоже твоя мама,  только «чёрненькая». Сразу успокоилась наша девочка, теперь у неё две мамы! А Лёлю в Москве  сразу принимают на должность инженера во Всесоюзный Институт Авиационных Материалов (ВИАМ) с той же зарплатой, что была у неё до поступления в аспирантуру, 120 рублей, зарплата младшего научного сотрудника Института неорганической химии АН Киргизии, и даже далеко ходить не надо-ВИАМ этот на той же улице Радио и, более того, прямо через эту улицу, напротив корпуса оставленного МОПИ.

ВИАМ-это «закрытое», или «режимное», предприятие, где разрабатываются новые конструкционные материалы для авиационной и космической отраслей, составляющих основу военной мощи Советского Союза. Развитие этих отраслей находится под постоянным вниманием верховной власти потому, что это позволяет гордо, «на равных», говорить с враждебным Западом, особенно с США, лидером этого Запада. Эта гордость, однако, не мешает стоять «с протянутой рукой», выпрашивая у Запада поставки продуктов питания, чтобы хоть как-то прокормить народ. Наш Алибек улетел во Фрунзе повидаться со своей мамой, и мы передаём с ним подарок для дочери-пушистого игрушечного медвежонка, и до сих пор она уверена, что медвежонка подарил ей именно он, так крепко всё это запомнила.

Один из отделов ВИАМа работает над созданием новых видов ракетного топлива для оснащения космических ракет и боевых ракетных частей стратегического назначения Советской Армии, и именно в этом отделе стала работать моя жена. Особое положение ВИАМа сразу же сказалось-у неё приличная по тем временам зарплата плюс еженедельный «паёк»-заказ дефицитных продуктов, но самое главное то, что её ставят «в очередь» на получение для нашей дочери «места» в ведомственном детском саду в близком от «Разгуляя» квартале. Эта очередь и подходит в самом конце года, и я в первых числах нового января с радостью лечу за нашей доченькой во Фрунзе, не было ни минуты, чтобы мы не думали о ней, не тосковали, и хоть и тайные, но слёзы моей жены я, бывало, замечал.

Наконец-то мы все вместе, и вроде бы теперь можно сосредоточиться на моей диссертации, которая всё яснее выплывает в «свободном плавании». А накануне, осенью, Москва торжественно празднует пятидесятилетие советской власти-магазины забиты «импортными» товарами с загнивающего Запада, распространяя невиданный «аромат» этого «загнивания», а московские вокзалы забиты «мешочниками», жителями ближних и дальних деревень, посёлков и городов, которые сотнями тысяч приезжают в столицу, где можно что-нибудь купить и привезти своим детям. Похоже, что столица «великого» Советского Союза-единственный продуктовый оазис, окружённый голодными пространствами необъятной страны.

Каждое утро электричкой мы втроём отправляемся в Москву, и каждый к своему «кусту». Жена и дочь выходят на «Новой» или «Электрозаводской» и продолжают путь на троллейбусе, чтобы добраться до детского сада на «Разгуляе», а там и ВИАМ рядом. Мой путь прочерчен давно и стабильно не меняется. В комнате нашей быковской частый вечерний гость наш друг Алибек. Он, как и я, аспирант третьего года и у него появилось законное место в аспирантском общежитии ЦНИИТМАШа, которое, по непредсказуемой игре случая, на нашей Казанской дороге, в посёлке Ильинское, и платформа с этим названием следующая после Быково. Это близко, всего километра два, так что можно даже прогуляться пешком по тропинке-с одной стороны лес, с другой рельсы.

Доченька наша очень любит его визиты и  сразу начинает с ним нескончаемую игру, в которой он фигурирует под именем «Витечка», но обычно зовёт она его «дядя Аля». Он терпеливо сидит на стуле, а она завязывает у него на шее платок и старательно пытается поправить его высунувшийся язык-имитацию удушения, и видя, что это не удается сделать, догадывается несколько ослабить крепенько затянутый на шее «Витечки» тугой узел. Язык «Витечки» моментально исчезает, занимая законное место, но ослабленный узел не нравится дочери, и она, поколебавшись, опять осторожно затягивает узел, после чего вся процедура повторяется, и так несколько раз. Как же втолковать этому бестолковому «Витечке», что надо потерпеть?

Она наполнена любопытством, ей всё надо знать, и на каждый вопрос должен последовать немедленный ответ. Особенно она любит перебирать пластиковые буквы детской азбуки и уже давно безошибочно называет любую из них, даже загадочные  «мягкий» и «твёрдый» знаки, и уже совершенно немыслимую букву «Ы». Однажды в электричке, на пути в Москву, она разворачивает карамельку и неожиданно говорит: «Фкаим баба Ева». Мы удивлены, что это за «фкаим» и кто такая «баба Ева», а она показывает конфетную обёртку, где крупно значится производитель сладкого продукта:   «Кондитерская  ф-ка им. Бабаева». Вот так сюрприз! Но она на остановке в Малаховке продолжает нас удивлять, прочитав через стекло вагонного окна: «Кафе», потом «Выход». В самом скором времени она уже свободно читает простенькие детские книги, и когда только успела научиться? Приходится начинать учить её и письму, но это уже проще.

Она настороженно прислушивается к нашему «лексикону», где фигурируют «Хохол», то есть её папа, «Караян»-это обожаемый ею «Витечка», и особенно удивляется, что мама у «Караяна» превращается то в «Ефремяниху», то в «хохлвскую жёнушку», то в «кусочек золота». А «кусочек золота» постоянно «начеку», и тщательно следит за внешним видом молодых учёных, и наш друг частенько оказывается в длиннополом халате «Хохла», когда его видавшие виды брюки с лохматыми обтрёпанными карманами превращаются во вполне приличного вида объект, в котором можно появиться «на людях».

Наша взаимная помощь в трудные дни проявлялась, вроде бы, незаметно, но ощутимо, и я вспоминаю, как поздним вечером Алибек стучал в наше окно, выходящее в палисадник, чтобы передать так необходимые нам «до получки» десять рублей, которые он занял для нас у кого-то из своих друзей. А разве можно забыть, как мы, бывало, по утрам встречались в одной электричке, и я менялся с ним туфлями, потому, что в своих затёртых мне было неудобно появляться на заседаниях кафедры «Сопромат» МИСИ. Как не вспомнить это время, и наши наезды в театр,  цирк, или походы на природу с друзьями, ночёвки у костра в лесу, или грибные «набеги». 

И в памяти майская ночь 1967 года, когда  с букетом цветов для жены я возвращался последней, со всеми остановками, электричкой домой с Казанского вокзала на станцию "Быково". А так запоздно, поскольку в весёлой компании ЛИН МИСИ в ресторане гостиницы "Украина" отмечал успешную защиту кандидатской диссертации нашим товарищем Игорем Жаворонком. Проснулся в той же электричке от прикосновения к плечу женской руки и дежурных слов: «Товарищ, проснитесь, это конечная станция "47-й километр", поезд дальше не идёт". Итог ужасен-цветы рассыпаны по полу, лишь на коленях роскошная гвоздика с травмированным стеблем.  Но что там гвоздика, когда холодеющая мысль, от которой цепенею "Как же там она? И что же теперь делать?"...Тёплой майской ночью, с этой самой гвоздикой в руке, и по шпалам, по шпалам, лес с двух сторон полотна, добрался до дома уже после трёх ночи. Повезло-тёплая ночь, и "Быково" на 35-м километре, и только жена молчала и разглядывала эту печальную гвоздику, оттаивая от своей безумной тревоги.

А незабываемая ночь встречи Нового 1968 года, в которую вся ЛИН в полном составе собралась в просторной студенческой столовой рупасовского общежития? Мы с женой за несколько минут до полуночи едва успели добраться до этой весёлой компании, которая уже успешно «проводила» Старый Год и готовилась встретить Новый!

Лёлю сразу увлекли в дальний конец новогоднего длиннющего стола, а неизбежные «штрафные», полным-полнёхонькие рюмки,  почти мгновенно стали наполняться повторно под новогодние тосты за здоровье, за дружбу, за процветание нашей ЛИН. Дальнейшее уже раскручивалось, как в тумане, и помню только, что я всё-таки добрался до своей жены и уже не отпускал её руку, хотя меня уговаривали, что Джулия Варданян, жена нашего старшего научного сотрудника Гумедина Суреновича, сейчас отведёт Лёлю в свою комнату, где они обе будут отдыхать. Помню, что я упорно не соглашался отпустить руку моей жены, и этот случай долго ещё был предметом шуток моих товарищей по ЛИН. «Весёлые годы, счастливые дни-как вешние воды промчались они».

Шаг назад, два шага вперёд

Мой последний аспирантский год, наконец-то, принёс реальные весомые экспериментальные результаты. Оправдался мой риск-из этого огромного вороха новых данных можно бы выстроить стройное произведение, но времени на это уже не остаётся, готов только черновой набросок диссертации по главам и параграфам. Шеф просмотрел весь материал и считает его «диссертабельным». Он уверен, что я останусь работать в ЛИН младшим научным сотрудником на полную ставку с дополнительной  хоздоговорной «полставкой», но сразу предупреждает, что на защиту диссертаций скопилась большая очередь из сотрудников лаборатории, некоторые ждут своей  защиты уже пять лет. Ускорить этот процесс не в его власти, но такое долгое ожидание меня не устраивает. И тут он говорит, что соискатели учёной степени «со стороны», то есть не из Москвы, пользуются правом внеочередного доступа к защите.

После семейного обсуждения ситуации мы решили возвратиться во Фрунзе. «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме», говорит Лёля. Больше всего известием о нашем отъезде, кажется, огорчён Сахаров, мой руководитель отдела-уезжает подготовленный «профессионал», на которого можно было бы рассчитывать при выполнении перспективных хоздоговорных работ. В отделе, правда, уже появился новый аспирант из Грузии, диссертация которого полностью основана на новой экспериментальной методике, разработанной  уезжающим, но новичка ещё учить и учить. Из Фрунзе печальная весть-на семьдесят шестом году жизни скончалась моя бабушка. Упокой, Господи, светлую её душу!

Золотая подмосковная осень в этот год подарила много тёплых, солнечных дней. Собирается АА посетить свою родную полузаброшенную деревеньку на границе Московской и Калининской областей, куда он каждую осень выезжает на уборку выращенного сёстрами картофеля, и я с удовольствием принимаю его  приглашение отправиться вместе-и помогу, и отдохну «на природе». Вездеходик ГАЗ-57 споро покрывает километры подмосковного Волоколамского шоссе. Вот и Волоколамск, старинный русский городок, «волок на Ламе», а Лама-это довольно широкая чистая река среднерусских равнин, приток Волги. Отсюда наша дорога поворачивает на север,  через Лотошино. Вездеходик бесстрашно ползёт по раскисшей после недавних дождей просёлочной дороге, и на обширном косогоре над речкой Шошей вот и крохотное Кобелево в плотном окружении лесов, перемежающихся просторными полянами.

Нас встречают свояченицы АА, радуются нашему приезду, редкому событию, освежающему их неспешный, скучноватый быт. Бревенчатая крестьянская изба, гостеприимный стол с традиционными солёными грибами, отварной, вкуснейшей картошкой и бутылками знакомого крепчайшего «самогона» оживляют встречу. Теперь понятна эта «скрытая база», поставляющая «заначку» в перловский гараж.

Осматриваю тёмные бревенчатые стены, увешанные семейными фотографиями, и вижу аккуратную прямоугольную «заплатку» в стене, которая отличается более светлыми, по сравнению со стеной, брёвнами. Мне рассказывают, что зимой 1941-42 года отступающие от Москвы фашисты держали здесь оборону, вырубили кусок стены, установили пулемёт и обстреливали пришошинский косогор, сдерживая непрерывные атаки красноармейцев, которые, увязая по пояс в снегу, упорно шли «в лоб» на верную смерть во главе со своим «ротным» командиром, молоденьким лейтенантом. Ночью фашисты внезапно покинули деревню, видимо получив приказ и избегая окружения. Обе сестры, загнанные накануне фашистами в сарай, потом долго переносили с косогора замёрзшие трупы, укладывая их рядком на том самом огороде, где теперь выращен урожай картошки. Но самое удивительное было то, что в этой же самой избе суровый армейский «Трибунал» осудил ротного за самовольное и неправильное ведение боя с огромными потерями «личного состава» роты, и, несмотря на вмешательство сестёр, в один голос заявлявших, что лейтенант первым шёл в цепи наступающих, размахивая пистолетом, ещё один труп появился на огороде, присоединившись к погибшим своим бойцам.

За ночь земля на огороде уже подмерзала, и мы начинали свою работу только после обеда. Эти свободные часы я проводил в окрестных лесах, поражаясь грибному, никем нетронутому, изобилию. Вечером, после работы, мой дневной сбор мирно подсушивался на широких металлических листах, установленных в «поду» русской печи, очень похожей на печи отцовского изготовления. Убрали урожай, высушили «на солнышке» на широких полосах брезента, разместили в продолговатых узких мешках, погрузили часть мешков в наш вездеходик, упаковали высушенные грибы, можно отправляться в обратный путь, но «на закуску», как говорит АА, завтра, чуть свет, идём «на охоту».

Раннее утро, густой туман от Шоши и в лесных сырых низинах снижает видимость до минимума, с трудом различаешь кусты и деревья, приблизившись к ним метров на двадцать-тридцать. Где-то позади неспешно разрастается светлое пятно утренней зари. У меня в руках видавшая виды одностволка двенадцатого калибра, а на душе необыкновенное умиротворение и покой.  Мы выбираемся на вершину лесистого пологого холма, окружённого широкими полянами. АА уходит в сторону, строго приказав не двигаться вперёд с того места, где меня оставил.

Передо мной поросшая кустами и высокой травой поляна, а я на самой опушке леса, прислонился к стволу высокой сосны. Тишина, рассвет, туман редеет и сползает всё ниже, и слышу недалёкий первый выстрел справа от себя. Солнце появилось и золотит верхушки сосен, у меня тишина, тишина и вокруг, и нет больше выстрелов. Вдруг замечаю крупного зайца, совсем недалеко присел, уши чутко дрожат. Залюбовался им, забыл и про ружьё, и про охоту, а когда спохватился, зайца и «след простыл»-два-три прыжка, и нет его больше. Слышал ещё несколько выстрелов, но уже на значительном удалении. Птицы гомонят в зарослях, солнце всё выше, и часа через два выбирается на поляну АА. Давний обитатель здешних лесов и опытный охотник, он с крупным, неужели это «мой?», зайцем, которого держит за уши, а к поясу прицеплен тоже немалых размеров глухарь.

Накануне.

Начало 1969 года, зима, а мы уже во Фрунзе, вернулись с “пустыми руками»и”, но Москва не отпускает и ждёт защиты моей диссертации, которую ещё нужно скомпоновать, но подготовить защиту готовой диссертации, иными словами, «выйти на защиту», ничуть не легче, чем собрать весь многолетний диссертабельный материал. Отпечатать диссертационный, со всеми иллюстрациями, текст в пяти экземплярах, из которых два получат официальные «оппоненты», один будет  отправлен в Центральную библиотеку имени Ленина, один останется в МИСИ и один у автора диссертации-это самая лёгкая задача. Гораздо труднее иметь ко дню защиты хотя бы две опубликованные в открытой печати статьи по теме диссертации, отпечатать автореферат и разослать его во все ведущие научные организации страны с близкой тематикой исследований и получить хотя бы пять-шесть благоприятных, то есть с умеренной критикой, отзывов из этих организаций, каждый из которых должен содержать контрольную заключительную фразу: « В целом диссертация содержит новые, полученные соискателем, данные, представляющие определённый интерес для дальнейших исследований, а соискатель заслуживает присуждения ему учёной степени кандидата технических наук». Но никто не знает и не поручится, что такие отзывы в нужном количестве и с нужным заключением будут получены Учёным Советом МИСИ, на заседании которого должна пройти защита.

Я начал компоновать диссертацию, ориентируясь на черновой вариант, который уже обсуждал с шефом. Окончательный вариант был подготовлен  летом следующего года в дальнем совхозе, в деревне Бурулдай, где студенты моей курируемой группы трудились в предгорьях Заилийского Ала Тау на границе с Казахстаном, куда были внезапно, в самом конце экзаменационной сессии, направлены вместе со своим куратором на сенокос.

Гремящая стремительными крутыми волнами полноводная река Чу с бешенством вырывалась на равнину из прииссыккульских теснин Боомского ущелья, совсем рядом с совхозными угодьями, и мои студенты и студентки по выходным дням рассыпались вдоль берега и бесстрашно бросались по очереди в эти кипящие волны, которые выбрасывали пловцов на противоположный изогнутый берег реки метрах в ста ниже по течению. Оттуда, пробежав бережком выше по течению, и снова в водовороте, они возвращались на свой, бурулдайский берег. В таких заплывах частенько с удовольствием участвовал и я, окунаясь в никогда неиспытанную ярость водной стихии и ощущая себя маленькой щепкой во власти этой стихии.

Осенью мне удалось сделать два доклада, похожих на предзащиту,- один на нашей кафедре, а другой в АН Кирг ССР, в отделе, руководимом академиком Леоновым. Академик благожелательно отнёсся к моей работе и обещал дать на неё расширенный отзыв. Кроме того, одна из моих статей по теме диссертации была опубликована в сборнике трудов АН, редактируемом академиком. Ещё одна статья неожиданно появилась в союзном отраслевом журнале «Бетон и железобетон», куда я её сдавал год назад без всякой надежды на скорую публикацию. Для подстраховки, ещё одна статья вышла в трудах ФПИ, так, что необходимые требования к открытой публикации диссертационных материалов были выполнены. На «закуску» встретился с Ильгизом Айтматовым, который обещал дать отзыв на мой автореферат и предложил принять «под свою руку» организованную в его отделе и по его инициативе новую лабораторию фотоупругости. Подумаю, но сейчас самое главное-защита.

Краткая моя декабрьская командировка в Москву заканчивалась предзащитой в лаборатории и тиражированием автореферата, который был разослан по адресам, рекомендованным шефом. В этот список я включил  академика Леонова и Ильгиза Айтматова,  хотя  отзыв академика уже был у меня «на руках». Два «оппонента» получили экземпляры диссертации, и защита была назначена на середину января 1971 года.

В конце этой предзащитной командировки, утром, я торжественно представил в Учёный Совет МИСИ весь набор необходимых диссертационных материалов. Учёный Секретарь Совета доцент Синицин, перебрав всё страница за страницей, вдруг с удовлетворением заявил, что одного кандидатского минимума у меня не хватает, поэтому, если через неделю я его не сдам, защиту придётся перенести на «неопределённый» срок.

Я в «шоке!». Как же так, ведь вот мой кандидатский экзамен, сдан ещё в прошлом году и соответствует специальности «Сопротивление материалов и теория упругости». Доцент почти ухмыляется и показывает мне название моей диссертации, где фигурируют железобетонные конструкции. «Согласно Положению», говорит он с явным удовольствием, «вам теперь предстоит сдать дополнительный кандидатский экзамен по специальности «Железобетонные конструкции». Шатаются прочные стены МИСИ, мощного корпуса на Шлюзовой набережной!

Выхожу в вестибюль и сразу звоню шефу. Всегда невозмутимый интеллигентный шеф в сердцах говорит, что этого «м****а» давно пора «кебенезировать», что в переводе с московского вольного сленга означало послать к «е.....й матери», но «повлиять на него никак невозможно, так, что поднапрягись и сдай этот чёртов  минимум, неделя всё-таки ещё есть в запасе».

Начинаю приходить в себя от нокдауна. Намерения доцента высвечиваются на его лбу-притормозить защиту планового «иногороднего» соискателя и в освободившуюся «клетку» графика защит «протолкнуть» своего «блатного» москвича. Осилить за неделю монументальный труд «Железобетонные конструкции» объёмом, сравнимым с «Войной и миром» Льва Толстого, нереально.

Давай-ка, подумаем, не торопясь. Ещё в аспирантские времена на научно-технической конференции МИСИ я сделал доклад по теме своей диссертации именно на «железобетонной секции». Профессор Байков, завкафедрой «железобетонки», был явно заинтересован моим докладом и разработанным новым методом «отслеживания» трещин в железобетоне, да и публикация свежая у меня есть в отраслевом союзном журнале. Кроме того, бывшая аспирантка нашей ЛИН Лариса-его дочь, так что будем держать этот «блатной» ход в запасе, а пока решаюсь переговорить с ним и объяснить странную ситуацию, когда из-за одного «неосторожного» слова под угрозой выстраданная в течение пяти лет защита.

Секретарь кафедры говорит, что профессор в зарубежной командировке и будет через неделю, но я могу поговорить с его заместителем, профессором Трифоновым, который уже в дороге и подъедет минут через двадцать. Что за невезение, да и Лариса, скорее всего, теперь отпадает.

Сижу, жду, и вот появляется коренастый лысоватый  угрюмый человек, но это и есть заместитель. Уже без всякой надежды излагаю ему мою ситуацию, и вдруг слышу: «Так вы из Киргизии? А у меня там где-то дружок со студенческих московских лет, с которым маялись «впроголодь» в одной «общаге» на Мясницкой, ещё и девочек иногда «подшибали», и институт вместе закончили, может, слыхали о вашем академике Леонове?» Непослушными руками извлекаю отзыв академика на мою диссертацию, который внимательно изучается уже не угрюмым человеком, слегка улыбается он, задумчивый, вспоминает что-то далёкое, а я уже и статью свою в отраслевом «железобетонном» журнале положил перед ним,  и тезисы моего аспирантского доклада на «железобетонной» секции МИСИ. Внимательно просмотрел и статью, и тезисы.

Невероятно! У меня сданный без всяких с моей стороны усилий кандидатский экзамен по «железобетону» и привет Мишке Леонову от однокашника Ваньки Трифонова! Смотрю на часы-всего 11 утра. Через пару минут я в кабинете доцента Синицина и вижу перекошенное от изумления его лицо-это первый случай в его многолетней карьере Учёного Секретаря, когда безнадёжная, казалось бы, «западня»  менее чем через два часа позади через  сданный «кандидатский минимум». Теперь уже он в «шоке», и нет у него времени отыскать новый  «криминал» в моих документах, и счёт теперь «один-один», но всё равно в мою пользу. Путь к защите открыт! 

Прорыв.

Самое начало нового года, и мы с Лёленькой оба в Москве, остановились у нашего друга Алибека в доме рядом с «Текстильщиками». Он-то уже в положенном отпуске после своей недавней защиты, отдыхает на родине, на Домбае, но мама его здесь, и хлопочет, и не знает, куда посадить, и чем накормить. Любимый наш карачаевский «хычын» с брынзой, смешанной с картофельным пюре, или с мясным фаршем и луком частый гость на столе. Спасибо, мама, у нас столько хлопот сейчас. Помогает мне моя жена, уже отправила пригласительные открытки на мою защиту всем московским друзьям, заарендовала банкетный зал в ресторане «Арбат», где по традиции надо будет отметить возможную успешную защиту в кругу сотрудников лаборатории, официальных «оппонентов» и с шефом во главе. Тщательно просчитала все наши предстоящие затраты и даже составила ресторанное меню с необходимым набором напитков. Я со своим суеверием никогда бы не рискнул сам заняться накануне защиты этим важным делом.

Вечером, 17 января 1971 года Учёный Совет МИСИ,  рассмотрев краткое, строго регламентированное по времени, изложение соискателем его диссертации, выслушав благоприятные выступления «оппонентов» с совсем нежёсткой, но положенной, критикой, мои ответы на эту критику, заключительное слово научного руководителя и, приняв во внимание положительные отзывы на диссертацию, поступившие из «сторонних» организаций, единогласно решает присудить соискателю степень кандидата технических наук. Путь в ресторан «Арбат» открыт!
 
Весёлое дружеское ресторанное застолье в банкетном зале, и как же вы все дороги мне, мои друзья из ЛИН! Как же я теперь буду без вас? Сколько тостов, танцы, песни под гитару,  и можно было отлучиться на время  в большой зал, где звучал уникальный голос “мальчонки” Серёжки Захарова. А мне, ошалевшему от радости успешной защиты, шеф посвятил торжественный тост, и, как истинный джентльмен, отметил, что мужчину ценят по женщине, которую он себе выбрал. Нисколько не покривил душой шеф, вот она, красавица моя, нет никого близко, кто бы мог сравниться с ней. А как себя держит! Кокетливое достоинство, обаяние  и простота рядом с начитанностью, знанием современного искусства, литературы, музыки-с ума сойти  можно!  Почти в полночь растворяются гости в засыпанной снегом, но такой тёплой Москве.

Счастливые и радостные возвращаемся на такси к «Текстильщикам» и мы, осторожно открываем дверь квартиры ключом, которым мама предусмотрительно нас снабдила. Нам надо ещё задержаться в Москве на несколько дней, чтобы я смог «вычитать» и выправить стенограмму защиты, а также проверить правильность терминологии во всех документах, которые будут направлены в ВАК, то есть Высшую Аттестационную Комиссию при Совете Министров СССР, которая официально утверждает решения Учёных Советов всех ВУЗов и научно-исследовательских организаций страны и выдаёт «Диплом» кандидата технических наук. Аспирантский «марафон», начатый пять лет назад, практически завершён.

До свидания, Москва, но будет ещё много замечательных встреч с тобой, прежде чем прозвучит “Прощай! Прощай навсегда!”  И это уже будет другая история, полная история автора и его семьи, изложенная в мемуарах “Такая жизнь”.