Что звучит в эволюции для нас?

Культурные и социальные антропологи, анализируя археологические и этнографические данные, выявили нелинейный характер эволюции человеческого интеллекта.  Профессор Б.В. Марков отмечает: «Метрика современности определяется тем, что взгляд с неба в ней замещен взглядом с земли. Земля с ее ландшафтами, строениями, границами своего и чужого, внешнего и внутреннего, свободного и принудительного задает трансценденцию повседневного опыта жизни, который конституируется не только понятиями, но и границами, порогами, горизонтами и перспективами, образующими структуру поля жизни.

Ландшафт как зеркало антропологического сдвига и теория Вернадского о ноосфере убеждает, что человек стал геологической силой, преобразующей планету через сельское хозяйство, города, промышленность. Но это не разрыв с природой, а новая форма симбиоза: урбанизированный ландшафт — продолжение коллективного разума. Видится сейчас, что мы получили возможность нового прикосновения к тому невообразимо сложному информационному хранилищу Вселенной. И возможно ли как в старину возвращение к истокам?

Язык позволяет человеку трансформировать внутренние состояния в нарративы, создав виртуальное пространство смыслов. А если кодированную в геноме человека биологическую информацию можно сравнить с книгой или же с видео - или звукозаписью, то гены результат кодирования неким внешним устройством, позволяющим посредством генетической информации считывать самое себя и воспроизводиться как любой форме живого в некоторых условиях окружающей среды, реализуя считанную информацию в эмбрионо-генетических процессах физического, а затем психического формирования человека.

Энергия эмоций, ранее расходуемая на взаимодействие с природой, стала инвестироваться в социальные связи. Следующий рубеж - социальная синергия, когда эмоции как валюта коммуникации. Метафорически "человек" предстает как, содержащий весь архив человечества - его прошлое, настоящее и будущее ". Невозможность и необходимость или антропологический тупик, на первый взгляд, реализуется сейчас такая развилка. Очевидно, полное возвращение к «единению с природой» невозможно — социальные и технологические структуры стали частью нашей биологии.

«Пройдемся» по основным этапам. Охотник, рисующий бизона в пещере Шове (36 тыс. лет назад), не отделял себя от стада — он становился им через ритуал. Эмоциональная энергия направлялась вовне: страх грозы, благодарность солнцу, трепет перед зверем. Переломный момент произошел с появлением символического мышления (появление языка 70–50 тыс. лет назад) позволило перенести эмоции в социальное поле. Мифы и ритуалы стали «аккумуляторами» коллективной энергии. «Первобытный человек не молился — он участвовал.

Оседлые цивилизации (Месопотамия, Египет) направляли ту же энергию на создание ирригационных систем, храмов, законов — отчуждая природу, чтобы подчинить её. Пример: террасное земледелие инков — не просто технология, а физическое воплощение коллективного договора. Каждая терраса — договор между общиной и горой, где социальная иерархия отражает экологическую. Ранние этапы антропогенеза - от анимизма к абстракции, или как отчуждение породило язык.

Антропологический код через индивидуальное ; коллективное. Проявлен как страх одиночества (экзистенциальная тревога) стал основой для создания общин. Механизм: ритуалы (от неолитических жертвоприношений до современных концертов) — это «котлы», где личные переживания сплавляются в коллективный опыт. Исследования нейробиолога Антонио Дамасио показывают: эмоции — не побочный продукт мышления, а его основа.

Если у учителя Платона Сократа критерием наличия знания была способность дать определение, то у Аристотеля на первое место выходит знание причин существования всего того, что существует. “Знать же, почему нечто есть, — значит знать через причину”, - пишет он во “Второй аналитике”. В шкафах и на стеллажах миллиарды папок, для каждого из тех, кто жил, живет и будет жить на этой планете. Виды знания, по Аристотелю, их три: “ видовые отличия знания ... говорят, что оно, - читаем мы в “Топике”, - об умозрительном, о деятельности и о творчестве”.

Современный человек не участвует — он обсуждает» (Леви-Строс, «Печальные тропики»). Впрочем, Аристотель также сохраняет и сократовский тезис о том, что достоверное, научное знание должно быть обобщенным. 

Социальные взаимодействия активируют те же зоны мозга, что и контакт с природой (островковая доля, префронтальная кора). Парадокс современности - чем сильнее развивается социальная коммуникация (интернет, СМИ), тем острее экзистенциальное одиночество. Такая диалектика не только изменила способы взаимодействия с миром, но и перекодировала саму антропологическую матрицу, где эмоции и энергия, ранее направленные на диалог с природой, стали топливом социальной синергии.

Как писал Вернадский: «Человек впервые понял, что он житель планеты и может — должен — мыслить и действовать в новом аспекте, не только в аспекте отдельной личности, семьи или государства, но и в планетарном аспекте». Но чтобы этот аспект не стал очередной формой отчуждения, необходимо признать: ландшафт — не фон, а соавтор нашей истории. Виртуальные сообщества компенсируют утрату прежнего «природного» диалога, но не заменяют его.

Философский аспект. Хайдеггеровское «забвение бытия» — результат подмены со-участия в мире его использованием. Даже экологические движения часто сводят природу к «ресурсу», который надо спасти. Мышление как деятельность есть познавательный процесс, процесс образования суждений, умозаключений, понятий. Отсюда такая формула: «Умозаключение ость разумное и все разумное».

Каждая эпоха добавляет новый слой в этот палимпсест, и это - Палеолит: «Я — зверь» ; ритуал. Неолит: «Я — хозяин» ; сельское хозяйство. XXI век: «Я — сеть» ; цифровые платформы. Возможно, ключ — в синтезе гумилёвской пассионарности и хайдеггеровской «заботы», где энергия коллектива направляется не на покорение, а на со-творчество с Землёй. Концепция Гумилёва — переосмысление.

Но если пассионарность у Гумилёва — энергия этногенеза, то в данной парадигме — энергия перекодировки ландшафта. Кочевые народы (монголы, бедуины) сохраняли связь с природой, но их «пассионарность» выражалась в адаптации к степи. Контрпример. Практики коренных народов Сибири (эвенки, ненцы), где охота — не добыча пищи, а диалог с духом зверя. Убийство сопровождается извинениями, а кости возвращаются в лес, чтобы животное «возродилось».