Фарисей. Окончательный приговор

Роман "Фарисей". Продолжение

В отделении было тихо — больные свято чтили послеобеденный сон. Подложив под спину подушку, Гриша полулежал на кровати с развернутой газетой в руках. На его толстой переносице сверкающей металлической бабочкой присели очки в золоченой оправе. Серьезная Гришина рожа настолько не соответствовала изящным модным очкам, что Тропотун едва удержался от смеха.

Чтобы скоротать время, он взбил подушки, растянулся на постели и принялся рассеянно листать журнал "Наука и жизнь". Наткнувшись на смоделированный на компьютере сценарий ядерной войны, Станислав Сергеич заинтересовался. В первые же часы ядерной катастрофы на месте бывших городов возникнут гигантские костры. В них сгорит все, потому что при огромных площадях пожаров образуется огненный вихрь — торнадо — со сверхвысокой температурой пламени. На десятки километров ввысь взметнутся тучи пыли, потом поднимутся сажа и пепел от горящих городов и лесов. Они укутают землю плотным непрозрачным облаком, и наступит долгая ночь. Без солнечной энергии земля быстро остынет, ее скует лютая стужа — настанет ядерная зима...

Тропотун отложил журнал и задумался. В молодости ему часто снились кошмары, в которых начиналась атомная война. Он куда-то бежал, заползал в какие-то земляные щели, опускался в заброшенные шахты — а следом катился неумолимый огненный вал, от которого не было спасения ни на земле ни под землей... Но постепенно крывшийся в подсознании страх сделался привычным, сны потускнели и затем прекратились вовсе.

Гриша зашуршал своей газетой и вдруг спросил:
— Как вы смотрите, Станислав Сергеич, война будет или нет?
Тот невольно вздрогнул — Гриша словно прочел его мысли.
— Будет, — сказал Тропотун мрачно. — Умение договариваться не входит в число людских добродетелей!.. — прибавил он с печальным сарказмом.
— Про добродетель это вы верно, — вздохнул Гриша. — И чо они, сукины дети, думают? Мы же им мир предлагаем — а они нам кукиш в кармане!
— Видишь ли, Григорий, они считают, что это мы им, выражаясь фигурально, кукиш в кармане держим... То есть говорим о мире, а сами к войне готовимся.
— Ага, спим и видим! — презрительно хмыкнул Гриша. Потом сел на кровати, опустил босые ноги на пол и задумался.

— Что же, — после продолжительного молчания снова заговорил он, — ничего нельзя сделать?
— Политика... — многозначительно произнес Тропотун. — Говорится одно, подразумевается второе, делается третье... Как в детективе! И потому подходить к политике надо с позиций детективного жанра. Первый вопрос детектива-профессионала — кому это выгодно?..
— Ну да, — глубокомысленно заметил Гриша, — империалистические хищники, военно-промышленный комплекс...
Станислав Сергеич поморщился от излишне прямолинейного замечания собеседника, однако продолжал:
— Это экономический аспект проблемы. Но существуют еще биологический, социопсихологический... — он уже сам увлекся собственными рассуждениями. — Взять, скажем, крыс. Бывают годы, когда численность крысиной популяции на ограниченной территории вдруг возрастает скачкообразно. И это приводит к резкому всплеску видовой агрессивности и стремлению данной популяции распространиться на как можно большую территорию.
— Люди все-таки не крысы! — явно обиделся Григорий.
— Но тоже млекопитающие. И как одному из видов млекопитающих им свойственна видовая агрессивность. В сущности, вся история человечества это история непрерывных войн. Под собственную биологическую агрессивность можно подвести любую религиозную или же идеологическую базу — цель оправдывает средства!
— Как вы повернули... —  удивленно покачал головой Гриша.
— Получается, люди будут воевать всегда?
— Во всяком случае люди должны отдавать себе отчет, что произошли не по прямой линии от ангелов, а в результате эволюции и межвидовой борьбы от волкоподобных гоминидов — плотоядных и агрессивных созданий. Чем меньше человечество станет заблуждаться на свой счет — тем для него лучше.
— Да уж, не от ангелов, — с серьезным видом подтвердил Григорий и солидно поправил на переносице очки. — Но если чертовы империалисты к нам сунутся!.. — продолжал он с угрозой.

В его голосе вдруг прозвучала такая внутренняя сила, что Станислав Сергеич оторвал свой взгляд от потолка и посмотрел на соседа. Лицо Григория с насупленными бровями, злыми глазамии сжатыми в линию губами, поразило Тропотуна. Это был совершенно новый, не знакомый ему человек, и даже очки в золоченой оправе уже не смотрелись на его сосредоточенном лице инородной добавкой. Он отвернулся и стал размышлять над разительным превращением Гриши. Для русского человека, думал Тропотун, защита отечества стала чем-то вроде инстинкта, всосанного с молоком матери... Одна Орда с ее железной государственной дисциплиной чего стоит! В сущности, чтобы выстоять, русский должен был национальное самосохранение ставить выше самосохранения индивидуального... Да, это несомненно так! Это просматривается на протяжении всей нашей истории...

Как-то незаметно Станислав Сергеич задремал и проспал до самого ужина.
Посмотрев фильм про афериста-искусствоведа, в котором было три автопогони и одно самоубийство, Тропотун заскучал и, когда началась спортивная программа, удалился в палату. Облокотившись на подоконник, он размышлял о том, что жизнь и смерть это спарринг-партнеры и что, вкусив сладкий плод жизни, изволь теперь отведать и горький — смерти... Света он не зажигал. Вечером побрызгал дождь, и теперь от земли тянуло прохладой и сыростью и, кажется, пахло грибами. Но вот откуда-то потянуло дымком сигареты, потом до его слуха донеслись голоса. Из ординаторской — сообразил он, стараясь уловить, о чем идет речь.

— ...это началось через месяц, — говорил отрешенный, погасший женский голос. — Когда я узнала, что он разбился, и позже, на похоронах, я просто ничего не чувствовала — омертвела. Плакать и то не могла!..
Это Анечка... Узнал Тропотун.
— Я вас обоих видел прошлым летом. Он заходил за тобой после дежурства. Я подумал еще — до чего красивая пара!.. На тебе было платьице светлое, такое воздушное, и ты вся светилась, а он в летной форме...
А это Алексей Васильевич! Отметил Тропотун, заинтригованный этим доверительным разговором.

— Мне и в голову не приходило, что может с ним такое... Я его так любила! Казалось, моя любовь защитит, огородит ото всего на свете!..
В ее глуховатом усталом голосе было столько привычного горя, что Станислав Сергеич почувствовал жалость к девушке.

— Эх, жизнь!.. — вздохнул Алексей Васильевич. — Сколько раз замечал: что ни человек хороший, непременно несчастливый... — После паузы он спросил уже другим, деловым, тоном: — Как новенький — привыкает?
— Привыкает. Вежливый такой, обходительный. У него легкие?
— Да. И весьма запущенный случай. Интуиция мне подсказывает, что уже неоперабельный.
— Жалко! Мужчина еще молодой.
— Увы, мы не боги!.. Клиника плохая — метастазы. Поздно к нам попал...
Станислав Сергеич тотчас понял, что речь идет о нем, однако жестокий смысл сказанного осознал не сразу. Алексей Васильевич произнес свой приговор столь обыденным тоном, что и Тропотун вначале воспринял его отстраненно, как бы безотносительно к себе, но уже спустя несколько мгновений весь ужас свершившегося приговора обрушился на него всей своей неимоверной тяжестью, ослепил, оглушил, сдавил горло невидимой петлей.

Он не мог вспомнить потом, как добрался до кровати. Лежал, неподвижно уставившись во тьму, в голове было пусто, но в ушах слышался нарастающий гул набата. Мысли появились позже, они возникали какими-то сгустками, клубками, в путанице которых невозможно было разобраться.

Наконец один из клубков поддался и нить мысли стала разматываться, подчиняясь своей внутренней логике. Думал Тропотун о том, что среди всех своих мистических блужданий он, в сущности, никогда не верил по-настоящему в собственную смерть. В жизни он всегда актерствовал, даже на последнем художественном совете играл в страстотерпца. Здесь изображал из себя больного. И все время пытался выстроить жизнь в соответствии с сочиненным им самим сценарием. Но жизнь не спектакль, назавтра ее нельзя сыграть по-другому, лучше, искренней, глубже...

Судьба долго терпела и с насмешкой наблюдала за ним, а потом схватила за шкирку, как кутенка, и швырнула на самую стремнину. И вот он барахтается, скулит, захлебывается... Станислав Сергеич судорожно вздохнул и машинально провел рукой по лицу — оно было мокрым от слез.

Продолжение: http://proza.ru/2026/05/16/1596