Фарисей. На смертном одре

Роман "Фарисей". Продолжение

Утро началось засунутым под мышку термометром, который Станислав Сергеич автоматически зажал, и только тогда проснулся. Голова была словно налита свинцом, за глазами тупо ныло.

— Чо мне снилось... — мечтательно стал рассказывать Гриша, о котором Станислав Сергеич совершенно позабыл. — Сидим мы, значит, о Валькой-аппаратчицей голые на стогу сена. И все у нас вроде как слаживается — а тут я смотрю, волосы-то у нее зеленые!.. Ну, мне, конечно...

Вот ведь еще испытание!.. С досадой подумал Тропотун и снял пижаму со спинки стула.
— ...когда меня выпустят... Мужских моих сил больше нету... Станислав Сергеич! А, Станислав Сергеич! — приставал он. — Вам голые бабы снятся?
— Нет! — сурово отрезал Тропотун и посмотрел на сопалатника: круглые Гришины глаза были до отвращения похожи на галочьи.
— Конечно, к вам такие ходят... — сказал Гриша и вздохнул.

В этом вздохе Станиславу Сергеичу почудилось завистливое желание хотя бы раз в жизни заполучить в постель такую вот бабочку, красивую и с обхождением. Едва сдерживая глухое раздражение, Тропотун натянул пижаму и прошел к раковине. Длинный яркий тюбик его импортной пасты был неаккуратно выдавлен и заляпан пастовыми потеками. Это обстоятельство стало последней каплей для брезгливого Станислава Сергеича.

— Брал мою пасту? — зло спросил он.
— А чо?
— Да ничо! Брал, спрашиваю?
— Ну взял маленько на вкус попробовать...
— Впредь к моим вещам прикасаться без спросу не смей! — отчеканил Тропотун металлическим голосом и, открыв холодную воду, стал яростно плескать ее себе в лицо.
— Очень нужно... — бурчал Гриша, сидя на кровати. — В гробу я видал вашу пасту! Знал бы, что такой жадина...

— Хватит. Проехали. — Оборвал его Тропотун. Сорвав со спинки кровати полотенце, Станислав Сергеич с силой вытирал лицо и шею. Что это я взбесился?.. Спросил он себя. Чем виноват передо мною этот простоватый Гриша? В нем столько детской непосредственности, столько радости жизни... Надо держать себя в руках. Я должен любить каждого человека — в том числе и этого конкретного Гришу!.. Я люблю Гришу... Принялся мысленно твердить Тропотун. Я люблю Гришу... Я ... Как же, возлюби попробуй этого поганца — он уже третий день моей пастой пользуется!..
Все же Станислав Сергеич сумел переломить себя и смиренно позвал: "Гриша..."
Тот насупившись молчал.

— Гриша, ты уж прости меня, — с уничижительными нотками продолжал он. — Ну, Гриш, я не хотел тебя обидеть... Мне не жалко пасты, бери, когда понадобится!
— Расщедрился!

В ответ Тропотун скорбно вздохнул: не ощущал он в сердце своем любви к ближнему своему Григорию — и только!

Сразу после завтрака на минутку забежал Алексей Васильевич — день был операционный и он торопился.

— Ну, что носы повесили, аники-воины? — бодро заговорил он, присаживаясь подле Гришиной кровати. — С тобою, друг, все ясно. Избавим тебя от внеплановой шишки — и гуляй казак! Чего загрустил-то?
— Я не загрустил. Бабочка знакомая приснилась, — с надрывом отозвался Гриша.
— Мощный ты мужик, Григорий, — лукаво покачал головой врач. — Ничего, потерпи — скоро на волю...

Он пересел к Тропотуну, улыбнулся ему, пригладил русые волосы. После ночного дежурства он не выглядел усталым — ночь прошла спокойно.
— А ваше настроение как?
— Нормально, — со скрытым сарказмом сказал Станислав Сергеич, вглядываясь в васильковые глаза хирурга, и даже плечами слегка пожал, — если конечно мое пребывание здесь можно таковым считать.
— Да, разумеется, — рассеянно согласился Алексей Васильевич. — Должен сказать вам, что рентген хороший. Для полной уверенности я попросил посмотреть вас доцента. Он очень опытный рентгенолог.

Тропотун только ядовито усмехнулся тонкими губами. Как лжет!.. Почти с восхищением думал он. Нет, как лжет!.. Или в этом и заключается пресловутая врачебная этика?.. Святая ложь прямо в глаза обреченному пациенту...
Едва не задев головой дверную перекладину, Алексей Васильевич покинул палату номер четыре. Тропотун проводил его спину взглядом полным ненависти. Вот так... Говорил он себе. Умирать, милейший, вас отправят домой. И правильно! К чему увеличивать процент смертности по отделению?..

— Тропотун! Вы Тропотун? — спрашивала, заглядывая в палату, смазливая сестричка. — Вас на рентген!

Доцент походил на Илью Муромца с небезызвестной картины "Три богатыря", халат едва сходился на его мощной груди. Он весело засунул безгласного Станислава Сергеича между холодными плоскостями аппарата и, спрятавшись за защитным экраном, долго изучал его грудную клетку, командуя басом, куда повернуться и какую руку поднять. Наконец он включил красный свет, достал Тропотуна из чрева рентгеновского аппарата, одобрительно хлопнул его по плечу и прогудел — порядок! — после чего сосредоточенно стал писать что-то в историю болезни, солидно оглаживая при этом черную густую бороду.

А Станислав Сергеич устало оделся и побрел в отделение. По дороге вспомнил, что нужно позвонить жене, и свернул к автомату.
— Рина? — спросил упавшим голосом. — Я... Быстро что-то узнавать перестала!.. Хорошо, прекратил. Что здесь может быть новенького?.. Доцент сегодня консультировал. Откуда я знаю, почему не профессор?! Я не кричу... Лучше бы к четырем подошла... Рина, не будем выяснять отношения!
Станислав Сергеич раздраженно нажал на рычажок и стал рыться в карманах в поисках монетки.

— Это я, Вера... — замогильным тоном начал он. — Извини, если отрываю от дел... Никак пока что... Смотрел доцент. На редкость здоровенный мужик, прямо Илья Муромец... Конечно я буду рад... Не выдумывай! В половине четвертого... Честно говоря неважнецкое... Постараюсь... Так жду тебя в половине!.. Спасибо, я тебя тоже целую...

Гриша на его счастье отсутствовал, и, задернув легкие шторы, Станислав Сергеич с облегчением лег. День еще только начинался, а он чувствовал себя совершенно разбитым. За грудиной ощущалась постоянная давящая тяжесть, словно на грудную клетку кто-то невидимый опустил свою тяжелую руку. Тропотун как бы увидел себя со стороны, словно он превратился в энтомолога, изучающего любопытное насекомое. Ему захотелось как-то оправдать существование этого насекомого на земле, найти какие-либо яркие моменты в его биографии — их не было! Защита диссертации?.. Кажется, в тот вечер на банкете я был счастлив. Потом, правда, выяснилось, что некоторые из бывших на банкете бросили черные шары... Я жаждал любой ценой добиться положения в обществе — и добился. Мечтал о красивой жене со связями — и женился на Регине. Когда родился Вадька, наша семейная жизнь превратилась в филиал ада — молодая жена не знала азов домашнего хозяйства. Станислав Сергеич даже застонал: сорок четыре года бездарного существования... Сколько усилий потрачено на доставание мебели, престижных путевок, на карабканье вверх по иерархической лестнице!..
Полуденное солнце нагревало здание, и в палате, несмотря на распахнутое окно, становилось все жарче. Заявился Гриша с гигантским помидором в руках и, пристроившись возле тумбочки с завидным аппетитом принялся уплетать его, посыпая солью из спичечного коробка. Покончив с помидором, он утерся тыльной стороной кисти и благодушно поинтересовался:
— Отдыхаете?
— Швах мое дело, Григорий! — Неожиданно для себя самого сказал вдруг Станислав Сергеич. — Неоперабелен.
— Ну?! — вытаращился тот. — Быть не может!

 Тропотун только горько улыбнулся.

 Долго молчали. Наконец Гриша переварил новость и спросил сочувственно: "Помидора хочешь?"
— Нет, — сдавленным голосом отозвался Станислав Сергеич, у которого от жалости к себе даже горло перехватило. — А хреновая штукенция эта самая жизнь, а Григорий?.. Рраз — и ты уже за бортом!..

— Хреновая! — с чувством согласился тот. — Кум у меня был. Шел по улице — и доска на голову упала. С балкона...
Медленно, очень медленно ползло время к половине четвертого, но Станислав Сергеич не подгонял его даже мысленно — ведь это было время его все укорачивающей жизни, каждое мгновение которой он хотел прожить с максимально возможной полнотой. Полулежа в кровати, Тропотун со страхом прислушивался к собственному телу. За грудиной продолжало противно ныть. А утром, когда он поднялся с кровати, у него закружилась голова. Да... Думал он. Вот оно, начинается!..

— Тропотун, к вам пришли! — крикнула сестра, разносившая передачи.
— Передайте, пожалуйста, записку от меня... — выговорил он усталым и каким-то немощным голосом.
Вера вошла в палату, решительно постукивая каблучками.
— Привет, Станислав! — она плюхнулась на стул в изножье его кровати и, скрывая тревогу за излишней бодростью, продолжала чуть грубовато: — Мне передали твою записку. Ты это что, угодил в больницу и теперь собрался помирать?.. Хорош! Да и выглядишь ты прекрасно... Что же ты о моей внешности ничего не скажешь?
— Ты великолепна... — негромко и печально произнес он.
— Вот и врешь! — Вера хихикнула. — Я два дня в расстройстве пребываю. Навестил один старый знакомый, искусствовед, с кандидатской даже. Посидели мы за чаем, поговорили...

— За чаем? — с иронией переспросил Тропотун.
— За чаем, — повторила она с нажимом и усмехнулась. — Он много порассказал. Тут несколько лет назад институт по народным промыслам открыли, он в замдиректорах ходил. Ну а директора им подарили из номенклатурных товарищей, который чуть раньше завалил работу на одном кожевенном заводике, — экономика ведь знаний требует! Культура же, как известно, не требует. Вот его и перекинули с одного тепленького местечка на другое. Товарищ в директорском кресле устроился, а для самого что народные промыслы, что теория относительности — все едино! Ну и начал он руководить умниками вроде моего приятеля. Они подождали, потерпели — и разбежались. Директор этому обрадовался, сотрудников по собственному разумению набрал — только почему-то через год институт развалился, пришлось закрыть за ненадобностью. А жаль! Дело хорошее, вот только с левой ноги начинали...

— Культура у нас не того... не на первом месте... — равнодушно отозвался Станислав Сергеич.
— И не на втором! — горячо сказала Вера. — Потому как видимой пользы нет, так, иллюзия какая-то. А нравственные потери — кто их подсчитает?!
— Две недели назад я бы над тобой посмеялся, — задумчиво произнес он.
— Слушай, Тропотун, — вдохновенно заговорила Вера. — Ты когда-нибудь замечал, как вольготно на Руси дураку?.. И сказки про него у нас складывают, и за государственный счет лелеют, и даже за его дурацкие фантазии из нашего с тобой кармана платят. Взять, к примеру, и на болоте дворец-птицефабрику отгрохать, а, каково?.. Ничего, мы богатые!.. Гуси сами на лужках паслись, утки же во дворце-птицефабрике сдохли. Ничего, зато идея прекрасная!.. А вот умника не жалуют... Боятся умника. Кто его знает, что у него на уме? Черт знает до чего ведь додуматься может!..

— Ишь ты как! — вдруг развеселился Тропотун. — А дураку твоему до пенсии дотянуть надо? Надо! Зато ему что скажешь, то исполнит. А умников у меня целый институт — так между собою договориться не могут, потому что каждый есть индивидуальность!
Помолчали. Станислав Сергеич ушел в себя, потом как-то нерешительно взглянул на Веру и вдруг попросил: "Честно мне ответь — что для тебя в жизни главное?"
— Спросил бы что-нибудь полегче! — она даже потрясла своей бедовой стриженой головой. — Ну, конечно, не деньги... И не положение в обществе... Пожалуй... чтоб скучно не было! — и она состроила гримаску.
— Ну а в чем ты видишь смысл своей жизни?
— Смысл жизни?! — изумилась она и нервно хмыкнула. — Кажется, тебя тут несколько перелечили...
— Я серьезно.
— Эх, — с тоскою воскликнула Вера, — да что же мы за нация такая неприкаянная?.. Все нам смысл жизни подавай — не меньше! Откуда мне знать смысл жизни?.. Свой он у каждого, свой. Кому ковров-хрусталя натащить полный дом, кому пить-есть сладко, а кому всю жизнь ее смысл искать...
— Каждому свое? — криво улыбнулся Тропотун.
— Не передергивай! Я тебе историйку глупую расскажу. Но с моралью...
Станислав Сергеич внимательно посмотрел на — Веру и приготовился слушать.
— Захотелось мне как-то раз какао. Знаешь, иногда возникает такое почти судорожное желание чего-нибудь, что кажется — не исполнишь его, так тут же и помрешь! Я всю кухню перерыла, все шкафчики обыскала, нашла-таки старую коробочку с парой ложек какао-порошка на дне. Ох, и развернулась я тут!.. Молоко в кастрюльке вскипятила, сахару добавила, какао всыпала, тщательно перемешивая... О, какой пошел аромат!.. Я взяла чашку тончайшего фарфора, перелила в нее драгоценный напиток — чашка всего и вышла! — уселась за стол и предалась дегустации. Я наслаждалась каждым глотком, это было наивысшее блаженство, пик наслаждения. Выпила все до капли. Глядь в чашку — на дне дохлый вареный таракан. — Она захихикала. — Меня аж передернуло от отвращения. Сижу с чашкой в руке и думаю, бежать в туалет или обождать?.. Не побежала. Вымыла чашку и параллельно пришла к заключению, что на донышке жизненных радостей всегда лежит свой дохлый таракан.

Тропотун невольно рассмеялся. Потом сказал:
— Глубокое философское умозаключение?
— А-га... И хватит фрондировать. Как ты чувствуешь себя?
— Что-то слабость, — беспомощно развел руками Тропотун. — Потому и записку послал. Ты уж извини...
— С ума сошел! Какие могут быть извинения? В ее зеленых глазах ему почудился страх.
— Я знаю, нам было бы лучше не встречаться, — с горечью продолжал он, — но это выше моих сил. Смотреть в твои глаза, видеть твое лицо... твое родное лицо... — его голос пресекся.
— Станислав, не надо! Когда ты отсюда выйдешь, мы будем встречаться каждый день!.. — Она умолкла, пытаясь справиться с подступавшими слезами, потом спросила глуховатым от волнения голосом: — Операцию делать будут?
— Нет, — кратко ответил он. — Неоперабелен,
— Ты?! Невозможно!..

Он мрачно усмехнулся и увидел, что Верино лицо в этот миг странно застыло, а ее устремленный на дверь взгляд прямо-таки остекленел. Таак... Констатировал Станислав Сергеич. К пантере присоединяется тигрица!..
Делая вид, что в палате нет никого, кроме них двоих, Регина подошла к кровати и села в изголовье у мужа. На ней было белое платье в крупный красный горох, в ушах — красные большие клипсы. Она положила свой пакет на тумбочку, затем взяла руку Станислава Сергеича и нежно спросила: "Что, тебе стало хуже?"
— Это конец. — Серьезно и значительно произнес он.— Я неоперабелен.

Жена ойкнула и заплакала. Вера, молча глотая слезы, смотрела на нее с глубоким сочувствием.

Дав Регине время поплакать, Станислав Сергеич негромко заговорил. Благодаря отработанной дикции каждое его слово звучало четко и весомо.
— Случай помог мне узнать, что жизнь моя на исходе. Остались месяцы, а быть может только считанные недели... — его проникновенный искренний тон проникал в самую душу. — Регина, успокойся, мне трудно говорить! — попросил он всхлипывающую жену.
Она судорожно глотнула воздух и сжала пальцами горло, пытаясь этим беспомощным движением удержать свои рыдания.

— В больнице я многое увидел по-иному. Многое переосмыслил. Здесь я остался наедине с собою — и мне вдруг сделалось страшно. Да-да! Страшно. Потому что мое истинное, лучшее "я" не пробилось сквозь те заросли лжи, ханжества и лицемерия, которыми я уснастил свою жизнь. Я жил, суетился, бежал куда-то — и все вхолостую!.. Теперь наступило возмездие. Надо платить долги. Потому я и позвал сегодня вас обеих. Тебя, Регинушка, и тебя, Вера... Хочу попросить у вас прощения за то зло, которое вольно или же невольно причинил вам!..

Он умолк, собираясь с мыслями, и бросил быстрый проницательный взгляд на лицо жены, потом любовницы. Регина еле сдерживала рыдания, Верино лицо побелело и напоминало гипсовую маску. Вполне удовлетворенный произведенным эффектом, Станислав Сергеич заговорил вновь:
— Каждая из вас дорога мне. У меня никого нет ближе вас двоих на этой земле. Сегодня, лежа без сил на этом смертном одре, я умоляю вас... — голос его прервался, — умоляю вас о снисхождении и прощении...
— Ты необыкновенный, Славочка! — воскликнула Регина горестно. — Мне вечера напролет звонят из НИИБЫТиМа и спрашивают о твоем здоровье. А вчера за полночь позвонила твоя сотрудница и уверяла меня, что ты — святой. Дескать, только святой в наше время может страдать за правду!..

— Хмм... — к подобному повороту событий он не был готов. — Хмм... — вторично произнес он. — Но я совершенно убежден, что смысл человеческой жизни — в служении Истине... — нашелся наконец Тропотун. — Истине с большой буквы! В этом долг каждого порядочного человека и гражданина своего отечества. — С пафосом закончил он и внутренне скривился — получилась некоторая передержка. И, чтобы замять собственную неловкость, Станислав Сергеич тотчас перешел к заветной теме. — Я отдаю себе отчет, что это не принято... — через силу заговорил он. — Есть ли у меня на то моральное право?.. Но время... время!.. — тут он с усилием оторвался от подушек. — Я прошу... Заклинай вас! Вы не можете отказать мне в моей последней просьбе!.. Протяните же руки друг другу — и я уйду из этого мира спокойно... — в полном изнеможении он откинулся на свои подушки и ощутил на лбу капли холодного пота.

— Славочка! — как-то неестественно пискнула Регина. — Ах ты, Боже мой! Конечно, если ты так хочешь... — и она протянула Вере свою наманикюренную ручку.
— Ну если вопрос стоит таким образом... — Вера пожала плечами, подалась вперед и тоже протянула руку с обгрызенными ногтями.
— Хорошо... Спасибо вам... — пробормотал Станислав Сергеич таким тоном, словно его только что соборовали, и закрыл глаза. — Я устал... идите...

Продолжение: http://proza.ru/2026/05/16/1693