Попаданец. Общак Деньги, за которые убивают. 5

Глава 5. Мусор с подстраховкой

— Мент — тот же бандит, только форма на пуговицах. Разница в одном: бандит стреляет сразу, мент — после того, как ты подпишешь явку.

Из разговоров в бригаде Гордея

Сутки, подаренные Бутыриным, закончились быстрее, чем он ожидал.

Никонов — Семён — Тихий ночевал в подвале. Не в схроне — его отвели в другую комнату, с бетонным полом, железной дверью и ведром вместо туалета. Кормили — гречкой с тушенкой. Не пытали. Не допрашивали.

Отсрочка. Но не помилование.

К утру он понял: Бутырин не придет. По крайней мере, сам. Он выиграл один раунд, но игра не закончена. Теперь Казначей будет проверять его информацию через свои каналы. Банки, дефолт, чеченская — всё это надо доказать. А время тикает.

Дверь открылась в семь утра. На пороге стоял не охранник. Мужчина в штатском — кожанка, джинсы, но взгляд и посадка головы выдавали мента. Привыкшего командовать.

— Семён Савельев? — спросил он. Голос безразличный, как у регистратора в поликлинике.

— Допустим, — ответил Никонов.

— Одевайся. Поехали.

— К кому?

Мужчина усмехнулся.

— К твоим лучшим друзьям.

Спустя час. РУОП. Северное Чертаново.

Никонов узнал это место по воспоминаниям Семёна. Серое здание, обшарпанный подъезд, запах хлорки и казенного табака. Региональное управление по организованной преступности. Место, где «решают вопросы» с теми, кто не решил их на улице.

Его привели в кабинет на третьем этаже. Обычный советский интерьер: стол, стулья, сейф в углу, портрет президента (Ельцин, молодой, с надеждой в глазах). На столе — папка. Толстая. С надписью «Савельев С.В.»

Досье. На него. В смысле — на Семёна.

За столом сидел мужчина. Лет сорока пяти, лысоватый, в форме полковника. Но не он был главным.

Главный стоял у окна. Спиной.

— Закрой дверь, — сказал он конвоиру.

Дверь закрылась. Они остались вдвоем.

Человек у окна повернулся.

Никонов увидел лицо, которое запомнил сразу и навсегда. Не потому, что оно было страшным — нет. Обычное лицо. Непримечательное. Такие лица у налоговых инспекторов и школьных учителей. Но глаза. Серые, спокойные, с крошечными красными прожилками. Глаза человека, который видел, как убивают, и не моргал.

— Майор Швецов, — представился он. — Олег Викторович. Можешь звать по званию. Или просто «опер». Мне всё равно.

Он сел на стул напротив. Не за стол. Без барьера. Это был прием — «мы на равных». Никонов его раскусил. Но промолчал.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, Тихий? — спросил Швецов.

— Догадываюсь.

— Просвети.

— Хотите сделать меня крайним. По делу Гордея.

Швецов улыбнулся. Губы, тонкие и бледные, растянулись в жесткую линию.

— Умный. Это хорошо. Умные живут дольше. — Он достал папку, раскрыл. — Семён Валерьевич Савельев. Двадцать семь лет. Не судим. Но проходил свидетелем по делу об убийстве в 1989-м. Афганистан, разведрота, награды — медаль «За отвагу». После армии — водитель у Гордея. Три года. Возил его на встречи. В том числе на ту, где его убили.

Швецов поднял глаза.

— Расскажи мне, Тихий, как убили Гордея.

Никонов молчал три секунды. Потом произнес, тщательно подбирая слова:

— Я там не был.

— А где ты был?

— В машине.

— И что видел?

— Ничего. Слышал выстрелы. Потом вышел Седой. Сказал: «Гордея больше нет».

Швецов кивнул. Достал сигарету — «Camel», не наши. Закурил. Дым пустил в потолок.

— Интересная у тебя память, Тихий. А наши свидетели говорят иначе. — Он достал из папки лист. — Есть человек, который видел, как ты заходил в цех за пять минут до стрельбы. И вышел через пятнадцать. Уже после того, как Гордей исчез.

Никонов похолодел.

— Этого не могло быть. Я был…

— Ты был в машине, — перебил Швецов. — Я помню. Вопрос: кто это подтвердит? Бешеный? Он в бегах. Монгол? Сидит в Бутырке за другую статью. Филя? — Швецов усмехнулся. — Филя дал показания. Под протокол. Расписался. Что видел тебя в цеху.

Подстава.

Никонов понял мгновенно. Кто-то из своих слил его ментам. Или Седой, или сам Бутырин. Хотели прижать. Заставить говорить. Испугать.

И у них получилось.

— Я не был в цеху, — твердо сказал он. — Филя врет.

— Не важно, — сказал Швецов. — Важно то, что я решу — врет он или нет. А я еще не решил.

Он встал. Подошел к окну. Спиной к Никонову.

— У нас есть два сценария, Тихий. Плохой и очень плохой. По-плохому — ты соучастник убийства. Статья 102. Расстрел. Или пятнадцать лет строгого режима. И это если повезет. По очень плохому — ты еще и общак украл. А это уже экономическая статья. И к расстрелу добавят конфискацию. Нечего будет детям оставить.

— У меня нет детей, — сказал Никонов.

Швецов обернулся.

— Тогда терять нечего? — Он вернулся к столу, наклонился к лицу Никонова. Запахло кофе и табаком. — Ты ошибаешься. Терять есть что. Жизнь, Семён. Твою, драгоценную жизнь. Я могу её спасти. Могу закрыть дело. Могу сделать так, что Филя исчезнет из протоколов. Могу дать тебе новую биографию. Можешь уехать в Тюмень, в Рязань, в Краснодар. Жить как человек. Только скажи мне одну вещь.

Он произнес следующую фразу почти шепотом:

— ГДЕ ОБЩАК?

Никонов закрыл глаза. Игровой момент. Если скажет — Швецов его не отпустит. Он станет свидетелем. А свидетелей убивают. Или мусора, или свои. Если не скажет — посадят. Или расстреляют.

И третий путь? У него есть знание. Но ментам знание не нужно. Им нужны деньги.

— Я скажу, — выдохнул Никонов. — Но не здесь.

— А где?

— На нейтральной территории. Где я буду уверен, что меня не грохнут по дороге.

Швецов рассмеялся. Сухо, без эмоций.

— Ты кто, Тихий? Ты водила, чушок, шестерка. А торгуешься, как пахан. — Он покачал головой. — Допустим. Назови место.

— Бильярдная на Ленинском. «Два шара». Завтра в восемь вечера.

Швецов достал блокнот, записал.

— Я приду. Но если ты думаешь, что сможешь меня кинуть… — он замолчал, и его лицо стало жестче, если это вообще было возможно. — Ты знаешь, как мы работаем. У нас нет рамок. Мы — закон. А закон — это я.

Никонов кивнул.

— Я знаю.

Конвой забрал его через минуту. Вывели через черный ход. Втолкнули в «Жигули»-шестерку без опознавательных знаков.

В машине.

Никонов сидел на заднем сиденье. Рядом — водитель, его же конвоир. Молодой, с бычьей шеей.

В зеркале заднего вида — глаза Швецова. Он поехал с ними. Ехал сзади, на другой машине.

— Куда теперь? — спросил водитель у Никонова. — В ментовку или на хату?

— На хату.

— Адрес?

Никонов назвал. Ту самую квартиру в Чертанове, где он очнулся. В памяти Семёна она была его — его отца, который умер в 1991-м. С тех пор пустовала.

— Добро, — сказал водитель.

У подъезда его вытолкнули. Без слов.

— Завтра в восемь, — напомнил водитель. — Не опаздывай.

Машина уехала.

Никонов поднялся. Квартира на пятом этаже. Ключ — в кармане куртки. Он открыл дверь, зашел.

Та же комната. Тот же кафель. Те же обои в цветочек.

Он рухнул на диван, продавленный, старый, вонючий потом и кошками.

Он только что совершил сделку с ментами. С теми, кто завтра может его же и закопать. Он назвал нейтральную территорию. Он будет торговаться. Но чем? У него нет денег. У него только знание. А знание не конвертируется в свободу.

Или конвертируется?

Он вспомнил Швецова. Взгляд, улыбку, запах. И понял.

Этот мент не похож на обычного оперуполномоченного. Он слишком спокоен. Слишком уверен. У него покровители выше. И он не просто хочет общак. Он хочет стать хозяином положения. А это опаснее, чем Седой или Бутырин.

Потому что мент с амбициями — это мент без тормозов.

Никонов закрыл глаза. В голове — мутная каша из имен, дат, угроз, схем.

— Если я выживу в этой мясорубке… — прошептал он чужим голосом. — Я напишу книгу. И назову ее «Как не надо делать ставки в 1993-м».

За окном смеркалось. Двор горел редкими огнями.

В подъезде кто-то включил музыку на полную катушку — «Кар-Мэн» пел про «Бабло победит зло».

Пророческая песня.

— Посмотрим, — сказал он вслух.

И провалился в тревожный сон. Без сновидений. Только темнота и звук выстрелов. Много выстрелов.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.