Поцелуи спящей красавицы. Глава 12

Глава 12

Астрид вошла в пустой зал. Ноги безжизненно подкосились, и она тяжело рухнула на пол. Острые колени больно ударились о паркет, а голова бессильно склонилась к ковру. Рыдание, давно подкатившее к горлу, наконец вырвалось наружу. Это уже не было похоже на обычный плач. Астрид выла, как избитое, загнанное животное. Она то протяжно стонала, то снова затихала, захлебываясь в удушающих спазмах. Содрогаясь от душевной муки, она исступленно колотила кулаком по полу, словно хотела проломить под собой опору, провалиться куда угодно, лишь бы не чувствовать того, что разрывало ее изнутри. Она не могла остановить себя и даже не пыталась.
Спустя несколько минут на ее плечо ласково опустилась чья-то рука. Астрид подняла голову и из-под растрепанных кудрей увидела смягченное состраданием лицо Марии. Таня стояла поодаль, сцепив ладони в глухой замок и прижимая их к груди, словно в безмолвной молитве. Не пытаясь убрать с лица влажные пряди, Астрид потянулась к Марии, и та осторожно уложила ее голову к себе на колени. Татьяна беззвучно удалилась, плотно прикрыв за собой дверь.
Астрид продолжала рыдать, не находя в себе сил остановиться. Сколько лет прошло с того момента, когда она в последний раз вот так плакала? Сколько слез было выплакано до того дня, когда ее глаза стали совершенно сухими, а душа утратила способность облегчать боль слезами? Астрид уже не могла вспомнить, когда и при каких обстоятельствах в последний раз позволяла себе предаться чувствам. Она лишь помнила, что однажды наступил момент, когда внутри все будто умерло. Она перестала переживать, перестала ощущать других людей, перестала слышать саму себя. Даже собственную боль она сумела заглушить тупым, холодным безразличием.
Ей вспомнился яркий погожий день — далекий, нереальный, как сон. Тогда она была юной, беззаботной и еще верила, что жизнь складывается из любви, ожидания и светлых обещаний. Она стояла под бронзово-красными лучами заходящего солнца, держа за руку красивого парня, который смотрел на нее глазами, полными слез от любви к ней. Он обнял ее за талию, и в тот вечер она впервые почувствовала на своих губах чужие губы. Ее любимый подарил ей первый поцелуй.
Астрид помнила, как трепетно берегла себя для этого момента. В памяти одна за другой вспыхивали нежные картины детства и ранней юности. До тринадцати лет она читала сказки, и самой любимой среди них всегда оставалась «Спящая красавица». Каждый раз, перечитывая ее, Астрид представляла, каким прекрасным будет тот день, когда придет принц и поцелуем разбудит ее от глубокого сна. Но ей хотелось, чтобы это действительно произошло по самой настоящей любви — единственной, верной, навсегда. Как же часто она слышала насмешки подруг, которые говорили, что она слишком наивна, слишком отстала от жизни, если продолжает ждать поцелуя как в сказке. Астрид же неизменно задавалась другим вопросом: а что было потом, когда принцесса проснулась? По сюжету они поженились. Принц увез ее в свое далекое королевство и сделал своей женой. Но что будет с ней самой, когда тот, кому она позволит поцеловать себя впервые, разбудит в ней спящую красавицу? Разбудит женственность, жажду любви, потребность в ласке — все то, что до поры мирно дремало в ее тихом, еще не измученном страстями сердце.
«Каково это будет?» — спрашивала она себя. Она много раз видела, как ее подруги и одноклассницы, пробудившись от первого поцелуя, начинали бессознательно искать ту самую долгожданную любовь — сначала в одном, потом в другом, потом в третьем человеке, и так без конца. Астрид не хотела для себя такой судьбы. Именно поэтому она просила своего возлюбленного ждать ее. Ей хотелось быть уверенной, что после того, как она проснется от сна маленькой девочки, ее принц сможет взять на себя ответственность и сделать ее своей женой. Чтобы она всегда оставалась рядом с тем, кто откроет ее уста своим поцелуем, вдохнет в нее страсть и пробудит в ней женщину. Как много значения она придавала первому поцелую, первой близости, первой любви. Она была такой наивной. И так отчаянно хотела прожить со своим первым принцем до самой смерти. И ведь вначале все было именно так, как она мечтала в своих девичьих грезах. Ее принц действительно женился на ней. Несмотря на нужду, бесконечные трудности и постоянную нехватку денег, он стал для нее настоящей опорой — тихой силой, за которую можно было держаться в самые страшные дни. Рядом с ним Астрид впервые почувствовала себя защищенной, любимой, нужной. Он был удивительно нежен с ней. Смотрел на нее так, словно во всем мире не существовало никого прекраснее. И рядом с ним Астрид постепенно забывала все горести, пережитые в детстве, все страхи и одиночество, с которыми росла долгие годы. Иногда по ночам, согреваясь в его объятиях, она тихо плакала от счастья, потому что не могла поверить: неужели именно на ее долю выпала такая огромная, чистая любовь? Такая любовь, о которой другие лишь читают в книгах.
В самые темные дни он был рядом. В самые светлые дни — тоже. Они смеялись вместе, мечтали вместе, строили свою маленькую жизнь буквально из ничего. А потом он подарил ей самое прекрасное, что только мог подарить этот мир, — их дочь. Маленькую Таню. И тогда счастье Астрид стало почти пугающе полным. Они жили втроем, словно спрятавшись от остального мира. В их доме было мало денег, но много тепла. Иногда они ужинали самым простым хлебом и дешевым супом, но ей казалось, что богаче них нет никого на свете. По вечерам муж брал дочь на руки, кружил ее по комнате, а Таня звонко смеялась, цепляясь маленькими пальцами за его плечи. И в такие минуты Астрид казалось, что сама жизнь наконец сжалилась над ней.
Со временем она привыкла к своему счастью. Привыкла к спокойствию и гармонии. Привыкла к мысли, что окружающие смотрят на них с завистью — на их любовь, на нежность между ними, на то, как бережно они относились друг к другу даже спустя годы. Астрид начала верить, что теперь так будет всегда. Что все страшное осталось позади.
Но беда никогда не приходит сразу.
Сначала Астрид даже не заметила перемен. Муж стал чаще задерживаться вечерами. Возвращался домой рассеянным, напряженным, иногда слишком возбужденным, а иногда — пугающе молчаливым. Он начал говорить о быстрых деньгах, о везении, о том, что одна удачная игра сможет навсегда избавить их от бедности. Сначала это казалось невинным развлечением. Несколькими партиями. Попыткой вырваться из бесконечной нужды.
А потом казино стало пожирать его заживо. Оно медленно забирало у Астрид мужа — ночь за ночью, день за днем. Забирало его взгляд, его тепло, его внимание. Тот человек, который когда-то держал ее так бережно, теперь смотрел сквозь нее, думая лишь о следующей ставке. Он стал раздражительным, вспыльчивым, чужим. Деньги исчезали из дома. За ними исчезали спокойствие, доверие, нежность.
А затем пришла ложь. Сначала маленькая, едва заметная. Потом бесконечная. Он лгал о деньгах. Лгал о долгах. Лгал о том, где был и с кем проводил ночи. Астрид до последнего пыталась спасти их семью. Она умоляла его остановиться, плакала, кричала, пыталась говорить спокойно, пыталась поддерживать его, оправдывала перед собой его срывы и грубость. Она цеплялась за воспоминания о том мужчине, которого когда-то любила всем сердцем. Но с каждым днем тот человек исчезал все сильнее.
Казино превратилось в бездну, в которую он падал сам и утягивал за собой их жизнь. Иногда он возвращался домой среди ночи с безумным блеском в глазах, клялся, что скоро все изменится, что он обязательно отыграется, что это последний раз. А иногда сидел на полу, закрыв лицо руками, разбитый и опустошенный, словно уже сам не понимал, кем стал. Однажды Астрид осознала страшную вещь: любви больше недостаточно. Как бы сильно она ни любила его, как бы ни пыталась удержать — она больше не могла дотянуться до человека, которого у нее отнимала эта зависимость. Между ними выросла огромная, черная пропасть, через которую уже невозможно было перейти. Именно тогда ее сказка начала медленно превращаться в кошмар.
Они расстались. Астрид до сих пор помнила тот день так ясно, словно он навсегда выжег себя у нее под веками. Зал суда. Тяжелый, спертый воздух. Холодные стены. И Таня — маленькая, испуганная, ничего не понимающая Таня, — которую свекор со свекровью уводили прочь.
Но страшнее всего были глаза ее мужа. Того самого человека, которого Астрид когда-то любила больше собственной жизни. В тот момент в его взгляде уже не осталось ничего живого. Ни любви, ни боли, ни даже злости. Только страшная, мертвая пустота. Он смотрел то на Астрид, то на своих родителей, то на дочь — и будто не понимал, что вообще происходит вокруг. Словно разум его окончательно утонул в какой-то зыбкой темноте. Он не находил слов ни для кого. Не пытался остановить родителей. Не пытался защитить жену. Не пытался удержать собственную дочь. Будто мутная пелена навсегда застыла перед его глазами.
Астрид бросалась к нему, хватала его за руки, умоляла что-нибудь сделать, остановить это, не позволять забирать Таню. Она плакала, кричала, цеплялась за него так, словно он все еще мог спасти их семью. Все еще мог стать тем человеком, которым был раньше. Но было уже поздно. Суд признал Астрид виновной в халатности. Именно из-за нее маленькая Таня наглоталась марганцовки и едва не осталась инвалидом на всю жизнь. Никого уже не интересовало, в каком состоянии тогда находилась сама Астрид, как она сходила с ума от происходящего, как пыталась удержать разваливающуюся семью. Для всех она стала опасной матерью, женщиной, неспособной заботиться о собственном ребенке. И приговор оказался страшнее любой смерти. Они ушли.
Свекор крепко держал Таню за руку, свекровь прижимала девочку к себе, будто пыталась спрятать от родной матери. А Таня плакала, оглядывалась, тянулась к Астрид маленькими ручками, еще не понимая, почему ее голову насильно отворачивают от мамы.
Этот детский плач потом еще долгие годы будет звучать у Астрид в голове по ночам. Они посадили девочку в машину и уехали. Астрид выбежала следом. Она неслась за автомобилем по улице как безумная — с растрепанными волосами, в слезах, задыхаясь, спотыкаясь, падая на колени. Она кричала имя дочери сорванным голосом, умоляла остановиться, бежала до тех пор, пока в груди не стало невыносимо жечь, пока ноги окончательно не перестали держать ее.
Но машина все удалялась. А потом исчезла. Вместе с ней исчезла вся ее жизнь. Тогда Астрид впервые почувствовала, как внутри человека может умереть что-то настолько важное, что после этого он уже никогда не станет прежним. Она стояла посреди дороги, не чувствуя ни холода, ни собственного тела. Ей казалось, будто вместе с дочерью у нее вырвали сердце.
И вот тогда, заглянув в лицо собственной судьбе, она увидела в нем лишь злую усмешку. Вместо любви — предательство. Вместо семьи — разлуку с обожаемой дочерью. Вместо женщины, когда-то мечтавшей о сказке, — сломленного человека в грязных лохмотьях, пропитанных собственной блевотиной.
Астрид и сейчас могла без труда вспомнить, как оказалась в плену собственных страстей, собственной похоти. После разлуки с дочерью внутри нее что-то надломилось окончательно. Она не смогла принять эту потерю. Не смогла смириться с тем, что еще совсем недавно слышала звонкий голос дочери, держала ее маленькую ручку, чувствовала ее дыхание рядом, а теперь всего этого просто не существовало. Как такое вообще могло произойти? Неужели это действительно случилось с ней? Эти бесконечные вопросы медленно сводили ее с ума. Она повсюду искала мужа, лишившего ее материнских прав. Астрид возненавидела его с такой силой, что порой ей казалось — ненависть осталась единственным живым чувством внутри нее. Сначала она обвиняла только себя. Нельзя было оставлять дочь одну в доме и бросаться на поиски этого ублюдка. Неспособность простить себя доводила ее до страшных поступков. Она билась головой о стены, резала себе руки, неделями не просыхала от алкоголя. Но потом в ее сознании все перевернулось. Она решила, что виноват только муж — человек, который исчез из города, забрав у нее маленькую Таню. Астрид пыталась бороться. Да, она действительно пыталась продолжать жить. Но постепенно попала под колеса совсем другой жизни.
Спустя три года после разлуки с дочерью горечь медленно начала сменяться печалью, а затем превратилась в глухую тоску от нависшего над ней одиночества. И именно тогда произошло то, что впоследствии стало для нее наркотиком.
Однажды ночью она проснулась от страшного сна. Ей снилась отвратительная оргия. Она была окружена таким количеством мужчин, что им будто не было конца. И во сне она испытывала бесконечное, животное удовольствие от происходящего разврата. До этого ее муж был для нее первым и единственным мужчиной. Она собиралась прожить с ним до самой старости, храня ему верность и проходя через любые испытания с трепетной любовью к нему. Но теперь словно бес, поселившийся в ее опустошенном и израненном сердце, постепенно захватывал власть над ее телом и сознанием. Она вдруг начала понимать, что происходит с людьми, пережившими страшную трагедию. Будто тяжелая черная ткань медленно опустилась на ее разум, накрывая его тенью помешательства. И самое страшное заключалось в том, что Астрид все понимала. Она полностью отдавала себе отчет в происходящем. Самокритика никуда не исчезла. Она видела свое падение, осознавала его, ужасалась ему — и все равно не могла контролировать проснувшиеся внутри желания.
Поначалу Астрид искала близость ради наслаждения, ради короткого утешения. Ей хотелось хоть ненадолго спрятаться от одиночества, от чувства вины, от покинутости. Как и любой женщине, ей хотелось быть кому-то нужной, кем-то любимой, кем-то желанной. Но итог всегда оставался одинаковым. Вместо наслаждения — чувство вины. Вместо утешения — боль, еще более острая и беспощадная, чем прежде.
Почему ей так отчаянно этого хотелось, Астрид и сама не могла себе объяснить. Ведь, если говорить честно, никогда и ни с кем она не находила в этом настоящего удовлетворения, какую бы ночь ни делила с мужчиной. Все заканчивалось одинаково — пустотой. Тяжелой, холодной, засасывающей пустотой, которая становилась только глубже после каждого прикосновения. Астрид помнила, как поначалу она просто искала любви, принимая ласки мужчин за искренние признания в глубоких чувствах к ней. Она верила взглядам, верила дрожащему голосу, верила рукам, которые гладили ее волосы и осторожно касались ее тела, будто она действительно была для кого-то драгоценностью. Но слишком поздно она начала понимать, что мужчины устроены совсем иначе. Что ими нередко движет не любовь, а голый инстинкт. Простое желание обладать. Прикасаясь нежно к ее телу, они не всегда вкладывали в это нежность. Шепча ей признания и слова покорности во время близости, уже наутро могли криво усмехнуться, застегнуть рубашку и уйти так, будто между ними ничего не произошло. Будто ночью они не клялись ей в любви, не целовали ее руки, не называли своей единственной. До глубочайшей депрессии ее доводило другое — то, с какой легкостью эти же люди потом превращали все сокровенное в грязь. Те, кто еще месяц назад готовы были стоять перед ней на коленях, припадая губами к подолу ее платья и клянясь в вечной любви, позже могли отпускать в ее адрес мерзкие насмешки, унижать ее, обсуждать с друзьями подробности их близости.
Астрид никак не могла понять: как одни и те же уста способны сначала шептать слова, полные нежности и ласки, а потом кривиться в презрительной усмешке, произнося самые унизительные оскорбления? Как можно сначала касаться человека так бережно, словно боишься причинить ему боль, а потом без стыда выворачивать наизнанку все, что происходило между двумя людьми в темноте одной постели?
Когда же Астрид окончательно поняла, что мужчины мыслят иначе, чем она, было уже слишком поздно. Но обвинять их в этом она не могла. Ведь она сама бросалась в их объятия, сама искала в них спасение, пусть и вкладывала в эти объятия совершенно иной смысл. Ей хотелось любви, защиты, душевной близости. Им — чего-то другого. О, как печально ей было осознавать, что порой мужчина остается просто мужчиной, пользуясь ее болью, ее одиночеством, ее отчаянной жаждой быть любимой и защищенной. Лишь спустя годы Астрид поняла страшную вещь: в постели мужчины зачастую ищут совсем не то, что ищет женщина. Она могла дать им то, что было нужно им. Но то, чего так мучительно искала она сама, они дать ей не могли.
В последний раз Астрид влюбилась в молодого парня, приехавшего из ее родной деревни. И сначала ей действительно казалось, что он отличается от всех предыдущих. Рядом с ним она вновь почувствовала себя любимой. Впервые за долгое время ей снова захотелось жить. Он смотрел на нее так, будто видел в ней не сломанную женщину, а человека. И Астрид снова поверила. Снова позволила себе надеяться. Но очень скоро их отношения начали медленно превращаться в ад. Ревность нового возлюбленного доходила до настоящего помешательства. Бесконечные подозрения, допросы, унижения, вспышки ярости, а потом — побои. Сначала он просто хватал ее за руки слишком сильно. Потом толкал. Затем начал избивать.
Спустя год он уже не скрывал своей одержимости. Почти каждый день Астрид приходилось драться с ним, чтобы хоть как-то защититься. Но все заканчивалось одинаково: он одолевал ее. Прижимал к полу, душил, насиловал, осыпая самыми грязными оскорблениями. Он делал это для того, чтобы это ничтожество — Астрид — даже не смело думать о том, чтобы уйти от него. Ведь такая подстилка, как она, никому больше не нужна. Кто еще посмотрит на нее? Кто еще прикоснется к такой грязи? Прошло время, и Астрид действительно начала в это верить. Она поверила, что является ничтожеством. Что другой жизни, кроме нынешней, не заслуживает. Что мучения — это и есть ее настоящее место в мире. И в какой-то момент она почти добровольно согласилась на собственное уничтожение.
Правда, иногда внутри нее все еще вспыхивал бунт. Что-то дикое, отчаянное, живое поднималось из глубины души, и тогда она пыталась бороться. Но все неизменно заканчивалось одним и тем же. Его руки плотным кольцом сжимали ее горло, и Астрид теряла сознание от удушья. А приходя в себя, обнаруживала себя избитой и изнасилованной.
Истекая кровью, она брела в ванную и долго стояла под ледяной водой, пытаясь смыть с себя этот позор, этот стыд, это унижение. Но с каждым днем стыда становилось все меньше. Словно душа постепенно покрывалась грубой коркой, за которой уже почти ничего не чувствовалось.
Однажды, находясь в компании его друзей в городском парке, Астрид снова взбунтовалась против его одержимости. Между ними вспыхнула потасовка. Теперь он уже угрожал ей ножом. В тот вечер было много свидетелей. Среди них был и брат этого негодяя, приехавший к нему погостить на неделю. Астрид умоляла его о помощи. Она смотрела ему в лицо, пытаясь найти в нем хоть каплю сострадания, хоть малейшее отвращение ко всему происходящему. Но ни один мускул не дрогнул на лице этого человека. Он отвел взгляд и сделал вид, что ничего не слышит. И тогда над Астрид вновь надругались. Только теперь уже в присутствии других мужчин, которые спокойно стояли рядом и наблюдали за этим так, будто перед ними происходила обычная бытовая сцена.
Когда все закончилось, Астрид, едва держась на ногах, покинула парк. Она босиком неслась по магистрали, захлебываясь слезами, ища помощи. Волосы липли к ее мокрому лицу, ноги разбивались о горячий асфальт, дыхание рвалось из груди судорожными хрипами. Она останавливала прохожих, пыталась что-то объяснить, плакала, умоляла помочь ей. Но никто не откликнулся. Ее крики, ее слезы, ее мольбы люди принимали за бред сумасшедшей женщины. Никто не помог ей.
Насильник настиг ее возле огромного перекрестка. Они снова сцепились. Астрид защищалась как обезумевшая волчица — яростно, иступленно, до смерти. Прохожие смотрели на эту страшную сцену и делали вид, что их это не касается.
В конце концов он вышвырнул ее на дорогу, словно перед ним был не живой человек, а ненужная вещь, от которой захотелось избавиться. Астрид ударилась боком об асфальт, и мир на мгновение вспыхнул перед глазами ослепительной вспышкой. Ее тело покатилось по нагретому за день дорожному полотну. Тонкая ткань платья тут же разодралась, а вместе с ней рвалась и кожа. Она остановилась лишь посреди полосы, тяжело ударившись затылком. Несколько секунд Астрид просто лежала, не в силах вдохнуть. В ушах стоял протяжный гул, будто весь мир вдруг провалился под воду. Во рту чувствовался вкус крови. Боковым взглядом она увидела свет фар. Огромный грузовик несся прямо на нее. Сначала ей показалось, что это происходит не с ней. Словно она смотрит на чужую жизнь со стороны. Свет фар становился все ярче, все ближе, ослепляя ее, превращаясь в две огромные раскаленные точки посреди ночи. Грузовик ревел так громко, что дрожал асфальт под ее спиной. И внезапно внутри Астрид стало удивительно тихо. Ни страха, ни паники, ни желания спастись. Только страшная, умопомрачительная тоска и усталость. Она даже не попыталась подняться. Не закрыла глаза, не пошевелила рукой. Лежала, глядя прямо в слепящий свет, и впервые за долгие годы почувствовала странное облегчение от мысли, что все наконец закончится. Что больше не будет терзаний. Не будет унижений. Не будет неродных рук, посторонних голосов, чужого смеха за спиной. Перед глазами внезапно вспыхнуло лицо маленькой Тани. Ее тоненький смех, маленькие ладошки. То, как дочь тянулась к ней в зале суда. Губы Астрид разомкнулись. Всего несколько секунд ей хотелось позвать на помощь, но было уже поздно. Грузовик был совсем близко. Она отчетливо слышала рев двигателя, визг колес, ощущала, как горячий поток воздуха ударяет ей в лицо. Еще секунда — и многотонная машина превратила бы ее тело в кровавое месиво. Но в последний миг чья-то грубая рука резко схватила ее за лодыжки.
Астрид даже не сразу поняла, что происходит. Ее с невероятной силой потащили к обочине. Спина, плечи, руки с хрустящим скрежетом волочились по сухому шершавому асфальту. Кожа сдиралась пластами. Острые камни впивались в плоть, разрывая ее до крови. Она почувствовала, как что-то теплое мгновенно потекло по лопаткам и пояснице. Грузовик пронесся мимо с оглушительным ревом так близко, что горячий ветер от него ударил ей в лицо, смешавшись с запахом бензина, пыли и раскаленного металла.
Астрид осталась лежать у обочины. Истекая кровью, она осталась лежать на земле, не чувствуя уже ничего, кроме бесконечной изнеможения.
В ту ночь ее увезли в полицейский участок. Но даже там, сидя на скамье пострадавших, она видела, с каким презрением на нее смотрят эти чистенькие блюстители закона. В их глазах она уже была не жертвой. Не человеком. Лишь грязной, опустившейся женщиной, от которой пахло развратом, алкоголем и улицей.
Она написала заявление и положила шариковую ручку на стол. Высокий полицейский брезгливо выбросил эту ручку в урну. Будто к этой вещи прикасался прокаженный.
Астрид особенно ясно ощутила всю ничтожность своего положения. Поняла, как выглядит в глазах людей. Кто она для общества. Не женщина, не мать, не человек.
Просто дешевая шваль. Астрид медленно поднялась со стула, разорвала заявление на мелкие клочки и побрела к выходу. 
Всю неделю она провела дома взаперти. Плакать больше не хотелось. Мерзавец, которого она когда-то считала своей любовью, больше к ней не приближался. Он уехал обратно в их родную деревню и рассказал всем, какая же шлюха эта Астрид. Какое у нее худое, мерзкое тело. Какая у нее грудь. Где у нее родинки, где шрамы, как она кричит и как плачет. И люди слушали это. Деревня, где жили ее мать, отчим и брат, еще долго кишела сплетнями о ней, пока однажды очередной теракт в столице не вытеснил ее историю.
Астрид чувствовала себя полностью обнаженной и беспомощной. Словно ее вытащили на площадь и оставили стоять перед толпой без одежды. Она часто размышляла о том, почему все сложилось именно так. И однажды, после долгих мучительных раздумий, пришла к выводу, что все началось еще со смерти ее родного отца. Он умер слишком рано, оставив ее без защиты перед этим миром. И теперь каждый, кому не лень, считал ее слабой. Отчим бил ее. Муж предал и бросил. Другие мужчины использовали ее боль и одиночество. А человек, которого она любила в последний раз, превратил ее в самую посмешище.
И тогда в душе Астрид начало рождаться нечто темное. Теперь ей казалось, что мужчины, обладая преимуществом силы, используют ее вовсе не для того, чтобы защищать женщин. Они используют силу, чтобы причинять боль. Чтобы ломать. Чтобы унижать. Чтобы надругаться, а потом оставить истекать кровью на обочине дороги.
Она возненавидела весь мужской пол. Эти мерзкие ублюдки… Что ж, когда-нибудь они за все поплатятся. Она тоже будет использовать их. И раз уж ее все равно считают шлюхой — значит, терять ей больше нечего. Тогда именно такой она и станет.
Вот так печально и страшно закончились ее поиски любви.
Когда-то Астрид мечтала лишь о том, чтобы быть любимой. Чтобы кто-то смотрел на нее так, словно она — единственный человек во всем мире. Чтобы ее обнимали не ради мимолетного желания, а ради нее самой. Но жизнь словно с особой жестокостью растоптала каждую ее мечту, одну за другой.
Со временем Астрид стала твердой, холодной и циничной. Внутри нее медленно вырастало что-то злое, упрямо желающее причинять боль в ответ на собственную боль. Она отомстила тому выродку из родной деревни, натравив на него богатого любовника, который сумел превратить его жизнь в кошмар. Но легче ей от этого не стало. Месть не принесла облегчения. Она лишь на короткий миг согревала душу ядовитым ощущением превосходства, а потом внутри снова оставалась все та же пустота.
Теперь Астрид искала уже не любви, а просто близости — той самой близости, которая всегда казалась такой вожделенной и многообещающей вначале и неизменно становилась отвратительной в конце. Растеряв почти все эмоции, заглушив в себе голос совести и с горькой насмешкой похоронив свои первые, самые чистые мечты о любви и браке, она бросалась с головой в объятия мужчин, используя их так же, как когда-то они использовали ее. Теперь уже она ранила их своим холодным безразличием по утрам. Она первой отворачивалась, первой уходила, первой оставляла после себя пустоту. Астрид безжалостно отталкивала каждого, кто пытался привязаться к ней. Бросала тех, кто хотел видеть в ней не просто красивое тело, а женщину, человека, душу. В конце концов она легко поверила в то, что является редкостной дрянью, и сама убедила себя, будто так жить гораздо легче. Потому что тогда не нужно стараться быть хорошей. Не нужно бояться снова стать жертвой. Не нужно открывать сердце. Потому что если ты чудовище — тебя уже невозможно сделать хуже. Теперь никто больше не посмеет унизить ее или воспользоваться ее горем. Она сама будет решать, кого ранить, а кого пожалеть.
Астрид вспоминала, как однажды совратила женатого мужчину ради одной только ночи, а потом и его сына — ради двух ночей. Она до сих пор помнила тот страшный скандал: отец, сын и обманутая жена кричали сначала друг на друга, потом мужчины сцепились в драке, а бедная женщина пыталась разнять их, захлебываясь слезами. Ее звали Галина. Она порядочная жена, примерная мать. Она та, кто знает много о высокой морали. Эта Галина ужасалась поступком Астрид. Она плакала, обвиняя ее в бесстыдстве, жестокости и бессердечии. А Астрид тогда даже глазом не повела. Более того — ее позабавила эта сцена. Она лишь холодно улыбнулась прямо в лицо сломленной Галины и ушла без малейших угрызений совести.
Но больше всего Астрид тогда разозлило совсем другое. То, что эта женщина могла вот так искренне плакать. Астрид завидовала ей. Завидовала тому, что эта Галина все еще способна страдать как женщина — по-настоящему, глубоко, живо. Еще сильнее ее злило то, что у этой женщины была семья, был муж, были дети. Что когда-то она стояла перед алтарем в платье невесты и произносила свое счастливое «да». Что в ней до сих пор жила та самая чистая мечта, которая делает женскую улыбку светлой и сияющей.
Астрид же давно была всего этого лишена. Вот почему она окончательно решила: больше ни один кобель не посмеет ранить ее. Теперь она сама будет пользоваться мужчинами — их деньгами, положением, телами, слабостями. Она сама будет выбирать время, место и правила игры. Сама станет решать, кого наказать, а кого помиловать. Особенно ненавистных ей женатиков она с наслаждением разоблачала перед женами, разрушая их семьи, а иногда и карьеры. Злобы в ней хватило бы на весь мир. И какое-то время ей казалось, что она действительно научилась жить с этой ненавистью. Пока однажды не заигралась настолько сильно, что сама попала в собственную ловушку.
Астрид до сих пор отчетливо помнила тот день на работе. После семинара она специально задержала одного из студентов — молодого парня, который уже давно бросал в ее сторону слишком откровенные взгляды.
«Почему бы и нет?» — подумала тогда Астрид. Пусть получит сполна, чтобы впредь неповадно было смотреть на нее с таким желанием. Она заперлась с этим юнцом в лаборантской, а потом с той же холодной легкостью добилась его отчисления. Но такие вещи невозможно скрывать долго. Очень скоро история получила огласку. Университет взорвался слухами, сплетнями и презрением. Астрид публично разоблачили, потребовав немедленного увольнения.
Она осталась одна. Ее теперь на самом деле все презирали и брезговали. И вроде бы именно этого она хотела. И все же оставшись в полной изоляции от общества, Астрид вдруг перестала понимать, чего хочет на самом деле. Возможно, наказав стольких ненавистных ей мужчин, теперь она бессознательно хотела наказать уже саму себя. Ту женщину внутри нее, которая когда-то была наполнена добротой, а потом постепенно превратилась в жестокую и опустошенную стерву.
Оставшись без работы, Астрид очень быстро лишилась и жилья. Поначалу было невыносимо унизительно пересчитывать последние копейки, а потом украдкой подбирать в парках недоеденную еду. Все внутри нее восставало против такого страшного, бесповоротного втаптывания человеческого достоинства в грязь. Ведь в каждом человеке живет личность, которая хочет хотя бы крупицы уважения и принятия. Но голод всегда оказывается сильнее гордости. Ей приходилось прятаться по закоулкам, чтобы никто не видел, как она ест найденные объедки. Захлебываясь слезами от стыда, она жадно проглатывала холодные куски хлеба, словно раненное животное. Иногда по ночам ей снились мама, муж и дочь. В этих снах они любили ее. Заботились о ней. Там все еще можно было исправить. Там она снова была нужна кому-то.
Но, просыпаясь, Астрид запрокидывала голову и начинала громко, страшно, почти зловеще хохотать, словно хотела своим безумным смехом прогнать эти жалкие видения несбывшейся жизни.
Впрочем, мучилась она недолго. Первые два месяца ей было тяжело переносить презрительные взгляды и собственное падение. Но потом стало легче. Сознание медленно перекраивалось, приспосабливаясь к новой жизни. Она все проще принимала свое убогое существование. Спустя полгода такой собачьей жизни Астрид уже почти не горевала. Да и о чем ей было горевать? Она больше ничего не теряла, потому что давно уже ничего не имела. Теперь она без всякого стыда рылась в мусорных баках, доедала объедки, найденные на помойках или брошенные ей как подаяние. И больше не прятала глаза. Как оказалось, голод способен превратить человека в животное, движимое одним-единственным инстинктом — выжить. Так постепенно в ней умерли страх, стыд и гордость. Осталась лишь истощенная оболочка, покрытая городской пылью, грязью и полным забвением.
Астрид не искала помощи. Но и умереть не пыталась. Она просто проживала день за днем — как еще один бессмысленный миг своего жалкого существования.
О чем она тогда думала? Ни о чем. Она разучилась думать. Разучилась чувствовать.
Однажды, бродя по скверу, она остановилась возле витрины книжного магазина. Там лежала толстая книга сказок. На плотной обложке, украшенной красными узорами, была изображена прекрасная девушка с золотистыми волосами и белоснежной кожей. Ее глаза были закрыты. Она спала. Над ней склонился прекрасный принц, готовый разбудить ее поцелуем любви. Астрид медленно коснулась своего сухого, шершавого лица и вдруг увидела собственное отражение в стекле. Она не узнала бы себя, если бы отражение не повторяло в точности ее движения. Когда-то она была так красива, что студенты считали ее воплощением женственности и нежности. Теперь же она напоминала дряхлую старуху. Ее волосы, когда-то струившиеся вдоль спины бронзовыми волнами, превратились в ржавые спутанные пакли. Кожа почернела, стала сухой и бугристой, как скорлупа старого ореха. В морщинах темными полосами въелись грязь и засохшая кровь.
Она была ужасна. Презренна. Отвратительна. И вот — книга со сказкой. И вот — она сама. Вот мечта. А вот то, во что эта мечта превратилась. Тогда Астрид мысленно дорисовала продолжение сказки. Принц склоняется к принцессе и целует ее. Красавица открывает голубые глаза — точь-в-точь как когда-то у самой Астрид. Она улыбается ему. Они берутся за руки и выходят из ожившего дворца. А потом принц исчезает. Исчезает и сказка. Красавица остается одна. Она бросается на поиски принца, зовет на помощь, плачет, мечется в темноте. И на ее зов приходят разбойники. Она благодарно целует одного. Потом другого. Потом третьего. Сначала разбойники дерутся между собой за право обладать ею. Но проходит время — и вот уже сама красавица становится на колени, выпрашивая любовь, все еще надеясь, что очередной поцелуй спасет ее от пустоты и одиночества. Но ничего не происходит. И тогда красавица медленно превращается в ведьму. А потом начинает мстить каждому по очереди, растрачивая свою красоту, молодость и душу на ненависть и месть.
Дальше она не успела ничего придумать. Но позже, лежа в больнице и истекая кровью, она все-таки закончила свою сказку.
Однажды трое бандитов окончательно выжали из нее остатки жизни. Они схватили ее, затолкали в фургон и всего за одну ночь убили в ней и ведьму. В ту ночь Астрид не плакала и не звала на помощь. Она все время оставалась в сознании, хотя была пьяна. И она видела все: каждое движение, каждое прикосновение, каждый взгляд.
Словно душа отделилась от тела, и теперь она стояла где-то рядом, наблюдая за происходящим со стороны. В конце концов Астрид получила именно то, что когда-то и погубило ее. То, что в юности она принимала за любовь. То, что потом искала ради утешения и похоти. То, что позже сама превратила в оружие мести.
Последнее, что она чувствовала тогда, — мерзкие холодные поцелуи тех ублюдков, в лицах которых она ненавидела весь мужской род. Но теперь мстить ей уже не хотелось. Она твердо решила умереть вместе со своей ненавистью. И если ад действительно существует — значит, она отправится туда. И там будет мучиться, но одновременно наслаждаться, глядя, как те самые твари, будут корчиться от боли и страданий.
Однажды во время утренней молитвы Мария тихо процитировала слова из Библии:
«Суд без милости не оказавшему милости». А потом добавила, что человек, желающий быть прощенным, должен сам научиться миловать. Должен хотя бы попытаться отпустить зло, причиненное ему. Но Астрид восстала против этих слов всей своей израненной душой. Какое прощение? Какая милость? Где была эта милость тогда, когда ее ломали? Когда над ней издевались? Когда ее выбрасывали на дорогу, как падаль? Когда у нее забрали дочь, а потом шаг за шагом растоптали все, что она в себе берегла? Если Бог действительно существует — пусть не прощает ее. Пусть судит без милости. Пусть накажет за каждый ее грех, за каждую ночь разврата, за каждую разрушенную семью, за каждую вспышку ненависти и злобы. Но пусть и эти твари тоже получат свое. Пусть мучаются. Пусть медленно подыхают. Пусть корчатся от боли каждую бесконечную минуту своей вечности. О, какой сладкой и почти утешительной казалась ей тогда мысль об аде, в котором эти скоты будут терзаться от невыносимой боли, покрываться лопающимися язвами и выть от страданий так же, как когда-то выла она сама.
Эти мысли вспыхивали в ее сознании одна за другой — черные, горячие, пропитанные многолетней ненавистью. Они проносились перед глазами Астрид вместе с воспоминаниями, словно кто-то снова и снова срывал корку с давно загноившихся ран.
Она уже не понимала, сколько времени прошло. Может быть, целая вечность. Астрид лежала, уткнувшись лицом в колени Марии, и содрогалась от рыданий. Слезы бесконечно текли по ее лицу. Перед внутренним взором снова мелькали обрывки прожитой жизни: лицо дочери, зал суда, грязные комнаты, холодные руки, кровь на асфальте, ледяные больничные кушетки, ночные улицы, запах перегара, ненависть, похоть, унижение, бесконечное одиночество.
Она столько лет делала вид, будто ей все равно. Столько лет убеждала себя, что давно ничего не чувствует. Но сейчас, захлебываясь плачем в тишине этого зала, Астрид впервые за долгое время перестала убегать от самой себя.
Как оказалось она все еще жива, и пусть разумом она все отрицает, но душа иступленно просит об исцелении.
Стоило ей закрыть глаза — и перед ней вновь поднимался занавес ее жалкой, искалеченной жизни. И уже не имело значения, где она спит: в холодном подвале, на жесткой скамье вокзала, на скрипящей больничной койке или теперь — в теплой кровати реабилитационного центра. Воспоминания всегда шли за ней следом - длинным, тяжелым шлейфом.
Поначалу Астрид лишь пыталась казаться сильной, делая вид, что ей все равно. Но спустя годы сама поверила в собственное равнодушие. Она смирилась со своей участью. Сейчас же, рыдая как маленький ребенок, она впервые за долгое время была честна сама с собой. Она признавалась Марии и самой себе, как тяжело жить с ненавистью, которую невозможно отпустить. Как страшно чувствовать внутри бесконечно гниющую рану.
Мария склонилась над ней и тихо сказала, что только настоящее прощение способно сделать человека свободным.
— Я не прощу этих тварей! — закричала Астрид. — Пусть Господь будет справедлив! Суд без милости тому, кто не оказал милость? Мне не нужна Его милость! Пусть Он накажет меня за мои грехи — мне уже ничего не страшно! Но пусть и эти твари страдают! Пусть получат все сполна! Пусть сдохнут! Пусть сдохнут в мучениях!
Астрид вонзила длинные пальцы в свои кудри и с силой начала выдирать волосы. Ее крик был похож на вой смертельно раненой волчицы, которая понимает, что в этом мире больше не существует места, где она смогла бы зализать свои раны.
Мария схватила ее за запястья, и крепко прижала к груди. Она знала: сейчас Астрид не нужен ответ. Не помогут никакие слова. Не утешат никакие обещания.
Женщины, пережившие насилие, уже никогда не смогут стать такими, какими были прежде. Они могут научиться жить дальше, могут улыбаться, любить, быть счастливыми по-своему. Но внутри них навсегда останется потайной уголок памяти, куда никто не сможет войти. И каждая из них учится жить с этим по-своему.