Квашист

В детстве я был немцем.

Не настоящим, конечно.
Так, по семейной версии.

Мой отец происходил из тех самых немцев, что когда-то приехали служить ещё при Екатерине. Люди серьёзные, дисциплинированные, должно быть, любившие порядок настолько сильно, что даже через двести лет это аукнулось мне.

Мать после развода благоразумно дала мне свою русскую фамилию.

Время было ещё нервное.
Война закончилась всего девять лет назад, и слово «немец» тогда звучало примерно как сейчас звучит слово «налоговая проверка» — ничего хорошего не обещало.

Мама надеялась, что новая фамилия поможет мне раствориться среди прочих советских мальчиков, как кусок сахара в стакане чая.

Но она недооценила главное свойство маленького эстонского городка:
там новости распространялись быстрее ветра и гораздо точнее официальной почты.

Стоило кому-то узнать одну семейную подробность, как через день её знали все — от продавщицы в булочной до кота у соседнего сарая.

И вот в минуты домашних ссор в мой адрес летело:

— Немец!
— Фашист!

Двоюродный брат, живший у нас, тоже иногда подключался.
Он был старше на шесть лет и находился в том замечательном возрасте, когда мальчишке уже очень хочется казаться взрослым, а потому он особенно старательно повторяет всё услышанное от взрослых — не слишком задумываясь о смысле.

Соседский эстонский мальчишка, ещё не освоивший трудности великого и могучего, пытался поддержать общее настроение и кричал мне вслед:

— Квашист!

Это звучало так нелепо, что даже обижаться было как-то неудобно.

Будто тебя не оскорбили, а случайно обозвали квашеной капустой.

За ним иногда молча наблюдал его отчим.

Человек жилистый, крепкий, с таким тяжёлым взглядом, что даже взрослые рядом невольно начинали говорить тише. Работал он в больничной кочегарке, ходил немного сутулясь, будто нёс на плечах какой-то невидимый груз.

Про него шептались разное.

Для меня же он был частью той загадочной взрослой жизни, где было много недосказанного, странных пауз и таких историй, о которых дети догадываются раньше, чем начинают понимать.

И как ни странно, ко мне он относился без вражды — даже с какой-то сухой, едва заметной благосклонностью.

Наверное, именно это и сбивало меня с толку больше всего.

Но детская психика устроена удивительно.

Если тебе достаточно долго говорят, что ты кто-то, ты однажды начинаешь думать:
а может, действительно соответствовать?

И я решил принять вызов истории.

У дружка-хулигана, обладавшего поразительным талантом добывать вещи из самых неожиданных мест, я выпросил немецкую каску и ржавый шмайсер, найденные в заросших травой траншеях.

Позже к коллекции добавился немецкий штык.

По тем временам это был почти полный стартовый набор для начинающего оккупанта.

Вооружившись этим наследием разгромленного рейха, я выходил на дорогу.

Каска съезжала мне на нос, шмайсер был тяжелее меня самого, а штык придавал облику такую убедительность, что я сам временами начинал чувствовать себя как минимум фельдмаршалом районного масштаба.

Я стоял у обочины с видом человека, принимающего капитуляцию.

Проезжающие машины начинали сигналить.

Одни водители смеялись.

Другие крутили пальцем у виска.

Третьи, наверное, мысленно брали реванш за сорок пятый.

А я стоял, маленький, серьёзный и ужасно гордый.

И однажды, скосив глаза, заметил того самого соседа у забора.

Он стоял молча, смотрел на меня своим тяжёлым взглядом, а потом вдруг едва заметно усмехнулся.

Это была такая короткая, сухая усмешка, что я потом долго не мог понять:
одобрил он меня или просто удивился, до каких нелепостей способны додуматься дети.

Мне казалось, что если уж быть назначенным фашистом, то надо делать это профессионально.

В детстве вообще удивительно легко превращаешь трагедию в игру.

Это уже потом понимаешь, что стоял тогда на дороге не маленький немецкий захватчик.

А обычный мальчишка, который пытался приручить чужие слова.

Сделать так, чтобы они перестали ранить.

Чтобы «немец-фашист» звучало не как приговор, а как нелепая детская роль в плохом спектакле.

С годами я понял одну простую вещь.

Национальность — это не каска, которую на тебя можно нахлобучить.

И не фамилия.

И уж точно не кличка, выкрикнутая в сердцах.

А тот соседский мальчишка, сам того не зная, оказался мудрее многих взрослых.

Потому что его смешное «квашист» однажды превратило страшное слово в нелепицу.

А над нелепицей, как известно, страх долго не живёт.