Фарисей. Праздник Фарисея

Роман "Фарисей". Продолжение

 Ушли женщины вместе. А Станислав Сергеич почувствовал себя... обманутым. Оказывается, подсознательно он жаждал вовсе не примирения, но взрыва эмоций, фейерверка страстей, даже скандала! И вместо этого — дипломатический прием. Холодные лица, исполненные собственного достоинства, в общем, тоска!.. Вот если бы Регина вдруг вцепилась Вере в волосы... В ее стрижку не вцепишься!.. Хотя конечно это его заслуга, что все сошло как по писаному... Он действовал словно дирижер, разыгрывающий сложнейшую партитуру с упрямым оркестром, — или же как дрессировщик тигров... Станислав Сергеич стал припоминать выражения лиц обеих женщин, их напряженные позы, выразительные взгляды, которыми они обменивались и в которых сквозила отнюдь не любовь... Все-таки он не прав! Пусть не было мелодраматичных воплей, но между ними троими произошел безмолвный поединок самолюбий, в котором он смог навязать свою волю. Не зря же его преследовало чувство, будто он находится в поле сверхвысокого напряжения. Они протянули друг другу руки, они поняли и простили его, они смогли переступить ради его спокойствия через ворох предрассудков. Он просто должен был перелить в их заблудшие души тот огонь всечеловеческой любви, который отныне пылает в его груди...

В палате появился снедаемый любопытством Гриша, прошел к своей кровати, сел и, с уважением обозрев возвышавшегося на подушках Станислава Сергеича, негромко кашлянул. Тропотун медленно размежил веки и вопросительно посмотрел на Гришу.

— Мешать не хотел, — деликатно пояснил тот и в подтверждение своих слов шмыгнул носом. — Светленькая это кто — жена ваша? А вторая?..
— Любовница.

У Гриши отпала челюсть.
— Не-е, — сказал он после паузы. — Заливаешь! Чтоб жена и полюбовница вместе ходили... Не бывает этак!.. Ты шутишь... — догадался он.
— Не до шуток мне, брат Григорий!

— И то... — раздумчиво согласился Гриша и надолго умолк. Каким-то образом уместив услышанное в своей черепной коробке, он вспомнил, что мужики звали его играть в домино, засуетился, схватил коробку с костяшками и затрусил вон.

А Станислав Сергеич от души потянулся, широко зевнул и закинул руки за голову. Гришино восхищение ему польстило, хотя в этом он себе и не сознавался. Настроение ненадолго поднялось, но скоро мысли его вновь приняли самый мрачный оборот. Он размышлял о том, что всю жизнь умудрялся выскользнуть из-под удара противника, что этот номер проходил у него, и не раз — но тогда он имел дело с людьми, теперь же... Смерть не тот соперник, которого можно перехитрить!.. Глаза его увлажнились. Боже мой, умирать сейчас, в расцвете сил, когда все в твоих руках!.. Едва справившись с разгулявшимися нервами, он стал думать о том, что Регина очень верно подметила черты неординарности в его натуре. Он, конечно, умный и эрудированный человек, хороший специалист, между прочим. А теперь еще к нему пришло это всеобщее знание, эта мудрость веков, заключающаяся в тех религиозных текстах, которые он прочел и пережил...

В тот момент, когда самолюбование Станислава Сергеича по размерам своим уже готово было сравниться с небезызвестной Джомолунгмой, он случайно опустил бродивший по потолку взгляд — и вздрогнул: на стуле в ногах кровати сидел очень серьезный упырь в черном смокинге и высоком, слишком большом для него котелке, стоявшем прямо на оттопыренных ушах. Встретив оторопелый взгляд Тропотуна, нечисть вежливо приподняла котелок и приветливо осклабилась.

— Добрый день, — раздался высокий, переходящий в дискант тенорок. Из-под нешироких полей котелка хищно посверкивали фосфоресцирующие глазки. — Пришел вот навестить по старой дружбе — как-никак ты дал мне возможность выхода в ваш мир...
От его сочувственного тона Станислав Сергеич рассиропился и жалобно произнес: "Лежу вот... Говорят — неоперабелен!.."
— На смертном одре! — торжественно провозгласил упырь, воздев правую лапку.
— Опять изгальничаешь?.. — тут же обозлился Тропотун. — Я с тобой как с человеком... Нечисть она нечисть и есть!
Упырь весело хихикнул, но сейчас же напустил на себя серьезности, прижал обе лапки к груди и смущенно забормотал:
— Приношу извинения... Самые что ни на есть глубокие... Никогда не повторится, клянусь упырской матерью!..
— То-то же! — удовлетворенно кивнул Станислав Сергеич. — Нет, погоди... Это какой ты матерью поклялся — чертовой?.. Ах ты!..
— У каждого существа одна мать, — оскорбленно прервал его упырь. — И я требую уважения к своей родной матери!

— И черт с тобой! — вдруг успокоился Станислав Сергеич. — В сущности, я говорю с самим собой. На плод собственного воображения просто смешно обижаться!
— Правильно, — поддержал его упырь. — Я ведь тебя даже люблю... Ты совершенство в своем роде! Ведь вот на смертном одре лежишь — а представляешься!.. Ну не кривись, не кривись... Я любя...
—  Но я же действительно умираю, — печально произнес Станислав Сергеевич.
— Ха-ха! — взревел треклятый упырь и заскочил на сиденье стула с ногами. Хвост его выгнулся вопросительным знаком, потом изобразил в воздухе что-то эндакое насмешливое, после чего нежить выпрямилась во весь свой небольшой рост и гордо выпятила грудь с белейшей манишкой. — Это невозможно, — копируя тон Станислава Сергеича, печально произнес упырь, — ибо Тропотун — бес-смертен!.. — Он воздел горе когтистый палец, подчеркивая всю значительность сказанного им, выдержал драматическую паузу и вдруг затараторил: — Поверь, я сострадаю тебе! Истинно, глубоко сострадаю!.. Вот ты не веришь мне, а я даже поэтом заделался — оду на твою смерть сочинил... — И, с гнусной серьезностью заложив лапку за борт смокинга, он простер другую лапку вперед и начал нараспев, с подвывом декламировать...

                На смерть замдиректора
                Ода

                О, Тропотун, безвременно ушедший!..
                Великий замдиректор Института!
                Оплакиваем мы твою кончину.
                И небо плугом голубым вспахало
                Межзвёздный мрак.
                И дел твоих весомость
                В сердцах навечно наших поселилась,
                Как молоко густое тучных стад.

Ну, тут уже вступает хор, как в древнегреческой трагедии. Хор громко стенает: "О, Тропотун!.. О, Тропотун!.. О-о-о!.." — прижмурив свои сверкающие зелеными огоньками глазки, упырь медленно дирижировал хвостом и лапками в такт своих слов.
Лютая злоба вспыхнула в сердце Станислава Сергеича — подобного изгальства над своей уважаемой личностью он перенести не смог. Быстро наклонившись с кровати, он стал нашаривать на полу тапок, чтобы запустить им в кривлявшуюся пакость.
Однако упырь его опередил. "Вот ты как!"— хищно визгнул он и в мгновение ока очутился на Гришиной тумбочке. Станислав Сергеич только для броска изготовился, а верткий упырь уже схватил солидных размеров помидор и запустил в своего гонителя. Помидор описал в воздухе яркую красную кривую и впомидорился прямо в лоб Тропотуну. Перед глазами словно взорвалась сигнальная ракета, ослепила, отбросила куда-то, он, кувыркаясь полетел в неизвестность и...

И оказался на запруженной народом площади. Была ночь. Окружавшие его со всех сторон люди держали в руках зажженные свечи. Слева, в перекрещивающихся лучах прожекторов, над площадью возвышался уже знакомый Станиславу Сергеичу памятник Великому Фарисею. Справа... Справа находился ультрасовременного вида храм из цветного стекла и бетона, который был ярко освещен изнутри. Именно к воротам храма двигалась вся бесконечная толпа, а вместе с нею и зажатый со всех сторон Тропотун.

Внутри было жарко и стоял неумолчный гул. Неудержимо возносились вверх разноцветные стены, отделанные какими-то неизвестными Тропотуну материалами. На них были выложены мозаичные панно, которые изображали... изображали... Да не может этого быть!.. Мысленно воскликнул Тропотун, потому что сверкающие панно представляли его, Тропотуна, в различные моменты жизни. Вот он произносит речь на Художественном совете... Вот благословляет Регину и Веру... Нет, не может быть... Не поверил он собственным глазам и тихонько спросил идущего рядом мужчину, облаченного в какую-то длинную хламиду: "Кто это?" — и осторожно указал на радужное панно. "О, вы приезжий? — заулыбался тот целой серией переходящих одна в другую улыбок. — На стенах храма запечатлен родоначальник нашей веры, непревзойденный и великолепный фарисей Тропотун. Сегодня вам повезло — мы отдаем дань памяти основателю религии этим незабываемым Праздником Фарисея. Так воздайте же вместе со всеми нами хвалу Великому Тропотуну, чьими адептами люди пребудут ныне, присно и во веки веков... Аминь! — Он радостно облобызал несведущего гостя, снял со своей шеи миниатюрный образок с изображением Тропотуна и со слезами умиления надел его на шею совершенно обалдевшему Станиславу Сергеичу.

Вскоре толпа оторвала мужчину в хламиде от его благодарного слушателя, и Станислав Сергеич оказался вблизи от громадных размеров вызолоченной статуи Многоликого Тропотуна. Люди подходили к ней, преклоняли колена, бросали к ногам статуи цветы, целовались и тропотуновались, обмениваясь при этом медальончиками-тропотунчиками и куколками-фарисейчиками. Медальончик с изображением его владельца был смонтирован на основе компьютера, стоило нажать крохотную кнопочку и тотчас выражение лица в медальончике изменялось и количество этих изменений практически стремилось к бесконечности. Но была на медальончике и еще одна, красная, кнопка. При нажатии лицо на портретике приобретало свое истинное, обычно скрываемое выражение. Эта кнопка считалась особо ценной, ее нажимали, КОГДА забывали и даже порою вовсе теряли собственное лицо. Медальончики настраивались на волну мозга владельца, тайна их гарантировалась строжайшим законом.
Когда Станислав Сергеич вновь попал из храма на площадь, всеобщее радостное ликование захватило и его. Он кричал и хлопал в ладоши, выражая полнейший свой восторг, как вдруг запнулся о бросившуюся ему под ноги собаку и потерял равновесие. Собака тут же обернулась упырем в смокинге, который высоко подпрыгнул и с силой толкнул Станислава Сергеича в грудь. Он окончательно потерял равновесие и, тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь, кружась, полетел в бездну.
Открыв глаза в собственной палате, Тропотун с облегчением вздохнул — все-таки в реальном плотном мире он ощущал себя куда как уверенней! Однако он снова напрягся, потому что на стуле, где перед этим плясал упырь, теперь смиренно сидел Федор в уникальном своем канотье, перепоясанный по талии веревочкой. Тропотун крепко зажмурился, надеясь, что видение исчезнет, но когда снова открыл глаза Федор продолжал оставаться на том же самом месте, терпеливо и выжидательно глядя в лицо Станиславу Сергеичу.
— Здравствуй! — негромко сказал Федор, — чуть наклоняясь вперед. — Ты хорошо спал — я решил обождать.
— Я не спал, так, лежал с закрытыми глазами... — он впился в лицо Федора подозрительным взглядом — может, тот что лишнее заметил?
Но чело Блаженного Федора отражало полную безмятежность, и Тропотун успокоился.
— Пришел вот проститься, — вздохнул Федор.
— В каком это смысле?— холодно спросил Тропотун, до глубины души уязвленный тем, что с ним являются прощаться еще при жизни.
— В прямом. — Ответил Федор. — Уходим искать Шамбалу. Сначала на Алтай едем — а дальше видно будет. Нас несколько человек собралось. Говорят, один мужик в прошлом году проник туда, но умом тронулся. Хотим его отыскать — может что расскажет...
— На кой тебе эта самая Шамбала?!
— У каждого человека есть Путь, — мягко сказал Федор. — Свой я должен пройти до конца.
— Ну, коли так... — произнес задумчиво Станислав Сергеич и сел на кровати. — Что тебе, Федор, сказать?.. Спасибо за человеческое участие. Спасибо за мудрые рукописи. Многое я за это время понял. Быть может ты был прав, когда говорил, что мне послано испытание... Покуда ты молод и полон сил, о смерти, о душе, о смысле жизни задумываешься мало. Тяжко мне теперь, ох, тяжко!.. Как я суетился, в крысиных гонках участвовал, все опоздать куда-то боялся... -и он горестно вздохнул. — Совесть мучает, веришь?..

— Верю. Ну, пора мне — прощай! — Федор встал, поднял с пола свою переделанную из мешка торбу и, сердечно пожав руку Станиславу Сергеичу, направился к двери.
Провожая взглядом его нелепую фигуру в сандалиях на босу ногу, в накинутом на толстовку белом халате, с дорожным мешком, к которому были пришиты самодельные лямки, Тропотун ощущал искреннее сожаление. Мысленно он видел Федора, наблюдающего за божьей коровкой, потом припомнилась ему вся эта чертовщина в комнате смеха, рукописи по супраментальной йоге и дзэн-буддизму, йог под пальмой в ботаническом саду и колоритный буддист Никита-сан...
Из задумчивости его вывел Гриша. Деликатно шаркая тапками, он заявился в палату, сел на койку и стал гипнотизировать Станислава Сергеича любопытными круглыми глазами. Под воздействием этого интенсивного взгляда Тропотун поежился, а затем посмотрел на соседа. Гриша тотчас спросил:
— Куда это ваш друг подался? Орехи, кажись, рано трясти.
— Шамбалу искать.
— Ко-го?!
— Очарованную страну. Если проникнешь в нее, познаешь смысл бытия.

— А-а... — с уважением протянул Гриша и погрузился в молчание. Рука его машинально стала нашаривать лежавший на тумбочке помидор — почему-то мыслительные усилия всегда вызывали у него приступ голода,— но помидора не было. Заглянув в тумбочку, он определил, что искомый плод отсутствует и там. Под кроватью его не было тоже... Гриша посидел, подумал, потом с подозрением оглядел сидевшего в прежней позе Станислава Сергеича и осторожно сказал: "Приятного вам аппетита..."
— Спасибо, — ответил Тропотун автоматически. Но тут же удивился и спросил: — А к чему ты это? Обед-то когда уже был!
— Помидор-то съели! — несколько вызывающе сообщил Григорий. — Предлагал — отказались, а втихушку съели...
— Какой помидор?!
— Да. ладно, я за другим схожу!
— Нет уж постой! — взволнованно выкрикнул Станислав Сергеич, припомнив как упырь впомидорил ему прямо в лоб Гришиным плодом. — Не может этого быть... — вслух произнес он, — плод-то реальный!. — Тропотун почувствовал, что у него ум заходит за разум, как вдруг его осенило — Федор! — Федор!.. — воскликнул он. — Это Федор наверное взял твой помидор в дорогу! Тебе что хорошему человеку жалко помидора?
— Не, не жалко, — сразу успокоился Гриша. — Хорошему человеку чо жалеть-то? И как я сам не дотумкал!..

Окончание: http://proza.ru/2026/05/17/1700