Настроение на крыше

Париж казался бездонным колодцем, наполненным сизым туманом, криками кучеров и глухим рокотом.
Но здесь, на головокружительной высоте, среди статуй и мраморных химер знаменитейшей Гранд-Опера — царил иной мир, скрытый от глаз буржуазии, рукоплещущей внизу балеринам и тенорам.
За спиной раскинувшей крылья Музы Поэзии, притаилась обитель, равной которой не знала история. Самый необыкновенный улей.
Миниатюрный готический собор из тёмного дуба с кусочками перламутра, обломками хрустальных подвесок от старых театральных люстр.
Его построил старый, бывший бутафор театра, потерявший ногу во время революции и нашедший приют на крыше, ближе к небу и дальше от человеческой подлости.
Его обитательницы — истинная тайна.

Пчёлы не собирали нектар с луговых цветов. Нет!
Они – истинные театралки. Их угодьями стали роскошные сады поблизости, балконы богатых особняков, уставленные редкими орхидеями, цветущие сакуры, омытые весенним дождём.
Но истинным их нектаром была… музыка.
Через огромные окна на крышу из зрительного зала поднимались волны звуков. Скрипки оркестра, хоры из опер, божественные сопрано, басы проникали в самую глубь улья. Пчёлы замирали, ловя крылышками эти колебания.
Результатом стал «Музыкальный мёд» — редкий, драгоценный.
За один грамм банкиры готовы были отдать состояние.
«Мёд Верди» — густой, тёмный, пахнущий страстью.
«Мёд Моцарта» — прозрачный, как слеза, оставляющий на языке свежесть.
«Мёд Вагнера» — тяжёлый, вызывающий бурные, величественные видения.

Старик собирал мёд в крошечные флаконы и продавал лишь тем, кто действительно нуждался:
чахоточным швеям, нищим поэтам, и..., юной хористке с голосом ангела, потерявшей отца.

Граф Р., завсегдатай Гранд-Опера, человек с ледяным взглядом и чёрной душой, узнал о тайне купола. Ему не нужен был мёд для исцеления сирот.
Он мечтал о власти. Узнал, если собрать мёд, смешать с ядом гадюки, можно получить состав, парализующий волю любого человека.
Граф целился высоко — в кресло министра.

Одной грозовой ночью, когда на сцене давали «Фауст» Гуно, он нанял банду подонков из трущоб, возглавляемых одноглазым головорезом.
«Вы подниметесь на крышу, — шептал в полумраке ложи — Старика — в кучу мусора, улей заколотить и доставить ко мне домой».

Гроза разразилась, молнии разрезали небо.
Старик сидел в своей каморке под крышей, когда дверь слетела с петель.
Банда ворвалась внутрь. — Где эта чёртова музыкальная коробка с мухами? — прохрипел предводитель, вытирая дождевую воду с лица.
Они вывалились на скользкую крышу. Ветер выл, как раненый зверь.
Звук потряс крышу.
Улей не просто загудел — он зазвучал. Словно тысячи крошечных струн натянулись внутри дубового собора. Пчёлы, ведомые своей Королевой — огромной, с золотистым отливом маткой поняли угрозу. Это были не насекомые – стражи гармонии.
Миллионный рой взвился в воздух, несмотря на бурю и дождь. Пчёлы двигались, подчиняясь взмахам невидимого дирижёра.
Они облепили бандитов. Целились в глаза, руки, забивались в глотки, заглушая проклятия.
— Это дьяволы! — вопил один из нападавших.
Один за другим, скользя и оступаясь на мокром железе, нападавшие бросились бежать по водосточным трубам, оставляя за собой лишь ужас и брошенное оружие.

Когда гроза утихла, старик пришёл в себя. Опираясь на свой костыль, выбрался на крышу.
Улей стоял невредим. На его стенках блестели капли дождя, похожие на алмазы. Пчёлы, уставшие, но победившие, медленно возвращались. На краю сидела Королева, чистя свои прозрачные крылышки.

А внизу, в полумраке пустой сцены, юная хористка нашла подарок — крошечный флакон с янтарной жидкостью, источающей аромат роз и весеннего каштана.

Граф покинул столицу в ту же ночь — поговаривали, что его лицо внезапно покрылось странной опухолью, лишившей его благородного вида, а по ночам в его ушах стоял непрекращающийся, сводящий с ума пчелиный гул.

На крыше Гранд-Опера, скрытый от людской суеты, продолжал жить удивительный собор, доказывая, что пока в мире живёт истинное искусство, у зла нет шансов — даже если на его защиту встают крошечные золотые труженицы неба.

Каждую весну, когда над Парижем зацветали деревья, Королева вылетала на край купола, смотрела на шумящий внизу город и слушала, как из окон репетиционных залов поднимается музыка — вечный нектар для её бессмертного, верного роя, который навсегда остался хранителем души Парижа — города, где даже пчёлы умели любить, созидать и сражаться ради великой музыки.