Школьные эпизоды. 2. ред

С одной молодой симпатичной учительницей я как-то срезался в общении. Решил блеснуть психологической прозорливостью, угадал душевное состояние (грусть, озабоченность), выразил сопереживание. Как следствие, упал в ее глазах как мужчина, если и был в них таковым.
В мой адрес долгое время бросались томные взгляды. Я, наконец, ответил взаимностью. Я суетился, сбивчиво говорил невпопад, коверкая фразы, силился казаться непринужденным в общении. Причем свою неуверенность старался компенсировать громкостью рассказа тех историй из своей жизни, которые считал забавными. Причем сам же над ними и смеялся. Я давно не общался с девушками и, видимо, потерял сноровку. А в процессе разговора нарастающее внутреннее смятение скрыть было, увы, невозможно.
 Меня вдруг стали мерить ледяным взглядом; и на этом льду блестяще исполняли свою партию пара из презрения и брезгливости. Видно, казался я ей совершенно другим человеком. Поэтому не могла себе никак простить, что поначалу проявляла ко мне столько много внимания.
А ведь заглядывала в учительской в глаза, подходила близко-близко, называла себя просто Настей. С какой-то трепетной благодарностью за распечатанное для нее планирование по физкультуре выражала свою признательность. Потом во взгляде стали появляться лукавые огоньки, похотливая игривость. А следом и вовсе  здоровалась как и некоторые дети. Ззз-драссьте. И всегда в этом приветствии слышалось змеиное шипение. Эти глаза, застывшие ледяные озера. Вернее, это озеро Коцит, в котором томится Иуда. В начале общения она холодно флиртовала со мной. Демонстрировала нечто похожее на ледяное влечение. Когда я заходил к ней в кабинет, оживлялась. Я заглядывал в ее глаза. И в них не было никаких душевных колебаний, никакой радости, никакой задумчивости. Эти глаза не улыбались и не плакали. Вот я вошел, поздоровался. Увидел, как медленно берет очередную ученическую тетрадь из стопки для проверки. Обратил внимание на тонкие запястья, кисти и пальцы длиннее обычного, с черными, блестящими от лака, ногтями-когтями. Сидела ровно, выпрямившись так, как в народе говорят, будто аршин проглотила. Много времени в детстве, наверное, уделяла осанке.
 Она переводит взгляд на меня. Неспешным движением кладет тетрадь обратно. Тетради лежали ровно. И все на столе было ровно. Идеальный порядок. Во всем и всегда. Во внешности. В одежде. Маниакальный педантизм.
Имела грациозную фигуру балерины или танцовщицы. Сама же худощавая, выше среднего роста, блондинка со слегка вьющимися, почти всегда распущенными волосами, с умеренно высоким лбом, зелеными глазами, подведенными карандашом, и орлиным носом, который, за счет своей аккуратности и небольших размеров не портил внешность, как у некоторых. Лебединая шея, матовая кожа с оливковым оттенком. Носила классические костюмы. Ей очень шли. Только портили облик черные кожаные ботинки с массивной подошвой, которые иногда обувала. Но когда одевала короткую черную кожаную куртку, длинную черную или темно-серую юбку, тогда эта обувь вполне гармонировала с ее внешним видом.
 Говорила со своими учениками размеренно, одной интонацией. Тянула гласные. Когда бывала кем-то или чем-то недовольной - тянула их больше. Во время дежурства находилась всегда в дверном проеме практически неподвижно всю перемену, словно изваяние, скрестив на груди руки и совершенно не реагируя на пробегающих или шалящих учеников.
Я вдруг подумал, что, если она со мной еще раз так поздоровается, я хлопну ей по заду. Но она, видимо, что-то все же поняла. Всяческие контакты с ее стороны прекратились. Я ощутил вдруг внутреннюю пустоту. И мне даже захотелось ее как-то отблагодарить за то внимание, которое проявляла ко мне. Я ведь, все-таки, старше ее на двадцать лет. Глаза останавливали. Она больше не здоровалась. Стояла  в прострации, уставившись в одну точку и ни на кого не смотрела. Иногда видел ее в нервном напряжении или возбуждении. Или крайнем недовольстве. И все это с примесью холода. Все эти душевные проявления стояли на фундаменте психопатического бесчувствия.