Ощущение хрупкости Глава 6

Я ничего не знала о юге, тех местах, за исключением, разве что, того, что "где-то" там родилась и выросла Таня. До того момента, как я села в первую попутную машину, в которой, мне на беду, оказался озабоченный маньяк-насильник, я не удосужилась как следует изучить географию данной местности, только прихватила с собой карты, и атласы, и даже небольшой карманный глобус, который мне не так давно презентовал один из папиных друзей, привезя его из-за границы. Я просто ехала вперед, пересаживаясь с машины на машину, заранее готовая к тому, что в одной из них снова окажется какой-нибудь псих, и раздражение то оставляло меня, то назревало во мне с полной силой.
В течение путешествия на юг я вспоминала все, всю свою жизнь и, в особенности, наиболее неприятные эпизоды, инциденты, которыми она была наполнена до краев. Я вспоминала школьных учителей, требующих от меня послушания, когда в старших классах мне ужасно хотелось вставить в свой ответ какое-нибудь резкое, противоречащее политике учебного заведения, слово. Мать, которая неоднократно поднимала на меня руку, порой даже без всякого значительного повода. Слабовольного отца, до сих пор пишущего свои романы "в стол" и не подозревающего о том, что вся его мнимая писательская карьера безнадежно загублена. Таню, которая открыла для меня Москву, несмотря на то, что сама девушка не являлась уроженкой столицы. Сколько всего я могла вспомнить, сидя с закрытыми глазами на переднем сиденье какого-нибудь грузовика! Как я в одиннадцать лет впервые посмотрела фильм "Москва слезам не верит", и как мать велела мне ложиться спать буквально за несколько минут до окончания, потому что завтра нужно было рано вставать и отправляться в ненавистную школу. Как в четырнадцать выкурила первую сигарету во дворе, и как поклялась себе в эту же минуту, что никогда в жизни больше не стану этого делать.
Я стояла среди подсолнухов и мрачно смотрела вперед, думая о том, что мне, вообщем, есть что вспомнить. И в то же время совершенно нечего вспомнить. Я размышляла о своем равнодушии к творчеству Цоя и своей великой одержимости песнями Арефьевой. Впоследствии я поняла, что все хорошее заключалось исключительно в девушке Тане, которая погибла страшной, мучительной смертью, когда ей было только тридцать лет.
И вот, во время одного из привалов, я познакомилась с девушкой, которая сильно напомнила мне мою Таню. Я была удивлена или обескуражена или просто напугана, доподлинно неизвестно. Я стояла среди красавцев-подсолнухов, когда ко мне подошла высокая рыжеволосая девушка в серых брюках и полосатой футболке, с биноклем, совершенно непринужденно болтающемся на шее. Она спросила, в каком именно направлении я еду. Я заметила у нее шрамы на лице и частично на шее, но меня это не отпугнуло, хотя все последующие слова девушки подтвердили мои самые первые опасения. Немного подумав, я честно ответила, что понятия не имею, куда направляюсь. Она красиво улыбнулась. Какое-то время мы вместе смотрели на закат, легкий ветерок трепал подсолнухи, и вскоре девушка призналась мне в том, что три дня назад убила своего мужа. Я поняла, что незнакомка в бегах и, по какой-то неясной для меня самой причине, осведомилась об ее имени, которое меня нисколько не интересовало. Ее звали Катей.
Прежде чем до меня стало доходить, что я фактически сажусь в машину к преступнице, я сделала шаг назад, таким образом отказываясь от совместной поездки с ней. Катя сказала, что нуждается в женской компании и солидарности, что прикончила мужа, когда он в очередной раз сильно избил ее. Я заметила синяки у нее на руках, такие же большие, как подсолнухи, которыми мы столь долгое время любовались на солнце, постепенно клонящемся к закату. Она уверила, что не причинит мне вреда. Ей просто было необходимо выговориться и, вдобавок ко всему, Катя смертельно устала от жизни, и я тоже смертельно устала от жизни. Если я сяду к ней в машину, и мы поедем дальше на юг, я непременно стану соучастницей. Ее наверняка давно ищет милиция. Девушка заплакала, и я поняла ее слезы. Мы гуляли среди этих замечательных подсолнухов, и она сказала, что пьяный муж однажды сломал ей руку. В другой раз сделал ей сотрясение мозга. Неоднократно бил по лицу. И я поняла. Смотрела в ее красивое, действительно по-женски красивое лицо, и все понимала. У нее был тип внешности, схожий с внешностью Тани. Я нисколько не осудила ее, хотя понимала, что Катя совершила большой грех, покончив с супругом и, соответственно, своей семейной жизнью. Я согласилась. Испытывая неимоверную жалость к этой девушке, которая, должно быть была моей ровесницей, я села в ее машину, и мы поехали, сквозь выжженные солнцем поля, где нет и намека на цветы, отправились дальше, скрепя сердце и разговаривая, думая о том, что мы обе по-своему несчастны, но, беседуя друг с другом, очищаемся, как сестры.