Страстная неделя

В Доме кино, на премьере очередного неудавшегося фильма, меня познакомили с драматургом Авксентием Благим. Младшим братом народного артиста России, Венедикта Савельевича Благова. Спиртного драматург не пил и, находясь в шумной компании, умудрился весь вечер оставаться безмолвным.
После фильма все участники нашей ватаги разъехались на машинах. И так получилось, что к метро Белорусская мы с Авксентием направились вдвоём. На улице он стал более разговорчив. На мой незначительный, можно сказать, глупый вопрос «какая пьеса далась ему тяжелее других», он вздохнул и стал отвечать настолько серьёзно, что его ответ перерос в целый рассказ. А начал он так:
- Была такая пьеса. Но о тяготах работы над ней надо говорить обстоятельно и подробно. Вы не торопитесь? Давайте заглянем в кафе и перекусим, я признаться, ужасно голоден.
Мы зашли в маленькую, уютную закусочную, заказали по приличной порции горячего мяса с гарниром и чая с пирожными. Насытившись, Авксентий заговорил:
- Брата моего Веню, вы, конечно, хорошо знаете. На театральной сцене и в фильмах он сама добродетель, а в жизни, к сожалению, всё обстоит немного иначе. От его бурных романов и бесконечных пьянок мне до последнего времени спасу не было. Особенно распустился он после смерти наших родителей, погибших в автомобильной катастрофе. Даже после того, как он женился на балерине Ангелине Вяловой и переехал жить к супруге, не успокоился. Я думал, вздохну на какое-то время, - какой там. С женой ругается, в отчий дом возвращается. Остался-то я один в двухкомнатной квартире. У брата всегда был в запасе «резервный аэродром».
Но вот Веня, даже не посоветовавшись со мной, сдал свою комнату внаём вполне приличной семье. Муж, Харитон Сквозняков, работал в охране, жена, Любовь Сквознякова, красавица с точёной фигуркой танцовщицы, учитель музыки в школе. И с ними дедушка, генерал милиции, ходивший всегда в форме.
В ту самую пору директор театра, с которым я сотрудничал, у меня спросил: «Сможешь срочно пьесу закончить ко Дню космонавтики?». Я вслух рассуждаю: «Веня сдал свою комнату спокойной семье, за неделю управлюсь». Директор, помню, тогда на меня посмотрел, улыбнулся, и не без ехидства заметил: «Смотри, Сеня, неделя страстная». Я не обратил на его замечание никакого внимания. 
И началось. В понедельник сижу в своей комнате за круглым столом, пишу пьесу. Ко мне без стука, по-хозяйски, заходит старенький дедушка генерал в расстёгнутом кителе. В руках у него бутылка водки и две рюмки из нашего серванта, стоящего в комнате брата. При этом сам он уже хорошо навеселе. Говорит:
- Давайте знакомиться, сосед. Меня зовут генерал Гоген.
- Очень приятно, - отвечаю, - Авксентий. Можно Сеня.
- Странное у тебя какое имя, - перешёл генерал сразу на «ты».
- В честь деда назвали.
- Скажи, пожалуйста, с какими замечательными людьми судьба подчас сводит.
- У вас праздник?
Гоген разлил водку по рюмкам и ответил:
- Слушай, сюда, Сеня. Я открыл философский камень, а вернее философскую жидкость. А если совсем точно, искал философский камень, а нашёл философскую жидкость. Да, я сегодня многословен и не стыжусь этого. Я долго молчал и теперь мне хочется много говорить, высказаться. Этот нектар, скажу тебе от всего сердца, производит дивное влияние на человека. Служит источником новых сил, прогоняет печаль и заботы. Будит жажду жизни, делает уставших бодрыми и свежими. Возвращает юность людям, давно утратившим её. Это не мои слова, не моя характеристика данного напитка. Это мнение образованных, умных людей, за столетие до меня попробовавших этот чудо-бальзам. Ты на меня не сердись. Я много где побывал, чего повидал. В холодной Якутии, на реке Лена, выморозкой судов занимался. Корабли от ледового плена освобождал. За дневную смену, из-под вмёрзших в реку кораблей по четырнадцать тонн льда доставал и выносил на берег. Лёд резал бензопилой. Работал в минус сорок градусов без еды и возможности облегчиться. Как говорится, эта работёнка не для слабонервных. Любая работа хороша, если к ней относиться серьёзно. Уже в новые времена, помню, работал я на мусоросжигательном заводе, на конвейере, распаковывал мешки с мусором и сортировал отходы. В одном из мешков нашёл крохотную инкрустированную шкатулку, - сразу понял, что в ней что-то ценное, - и незаметно от всех заныкал её. А сделал это потому, что не сошёлся характером с коллективом. Старые работники смеялись надо мной, подтрунивали. В свой короткий перерыв, я уединился в уборной и проверил содержимое шкатулки. Так и есть, в ней оказались бриллианты, рубины, изумруды. Я сразу же прошёл в помещение конторы, по телефону в автосалоне заказал Роллс-Ройс, и агент автосалона подогнал мне машину прямо на работу. Вот и получилось, что на работу я ехал в служебном автобусе, а домой возвращался уже в собственном шикарном лимузине. Ведь я и в зоопарке работал. Да-да, честное слово. Где в новые времена только не потрудился. Но работал недолго. Завистники донесли дирекции, что я по ночам зверей из клеток выпускаю погулять. Меня и уволили.
- Это правда? - искренно удивился я.
- Конечно, - заверил меня генерал. - Надо же зверям косточки размять. А утром они возвращались по своим клеткам. Там случилась история. К нам воры забрались, хотели красивых огромных попугаев украсть. А тут бродят тигры, пантеры, они как увидели всё это и обмочились, и в штаны наложили. А звери в зоопарке добрые, они этих воров только понюхали. Тем сразу не до кражи стало, ноги бы унести. Вот эти самые воры в милицию на меня и пожаловались. Но спасли мои старые связи в органах внутренних дел. Чего в моей жизни только не было. А в прежние времена, до Ельцина, я был большой «шишкой», государственным человеком. Помню, принимал вступительные экзамены у абитуриента в Высшей школе милиции МВД СССР и задал ему такой вопрос: «Любите ли вы фантазировать?». И что он мне на это ответил? «Фантазировать - это значит обманывать. Нет, я фантазировать не люблю и даже на это не способен». Эдак, знаешь, даже с вызовом в голосе ответил. Словно задал я ему обидный, провокационный вопрос. Я не обратил на это внимание, интересуюсь: «А к русским народным сказкам как относитесь?», - «Резко отрицательно. Когда мне их в детстве читали, я их не слушал, закрывал руками уши». Говорю: «Это же полнейшая профнепригодность. Как же вы, молодой человек, собираетесь стать милиционером? А если, не приведи бог, попадёте в лапы к врагу, как станете выкручиваться? Вы мне симпатичны, и я вам расскажу одну историю из собственной жизни. Это случилось десятого ноября в День милиции. После дежурства мы в отделении выпили, поздравили друг друга, и я отправился домой. На улице поздняя осень промозглая, кругом дома, а меня приспичило по малой нужде. Зашёл я в первый попавшийся подъезд и собрался уже справить нужду. Но тут следом за мной вошла молодая, симпатичная женщина и пригласила к себе. В пьяной моей голове амуры запели, зашёл к ней в квартиру, уже рассчитываю на адюльтер. Справил нужду, не торопясь помыл с мылом руки, умылся, причесался. Думаю, ну, теперь можно и за хозяйку приняться. Она приглашает в комнату и говорит: «Вот товарищ милиционер, полюбуйтесь на этих бездельников. Третий месяц живут, а за квартиру не платят. И съезжать с квартиры не хотят, всё отшучиваются. И поскольку вы законная власть, примите, пожалуйста, меры». Глянул я на её жильцов и обомлел. Подумал, как хорошо, что в туалет сходил, а то прямо на месте лужу б и сделал. За столом, покрытым белой скатертью, сидели отъявленные рецидивисты, находившиеся во всесоюзном розыске. Главный, по кличке Фиксатый, мне говорит: «Присаживайся, служивый. Выпей с нами за упокой своей души». Я виду не показываю, что испугался. Но при этом понимаю, что живым они меня из квартиры не выпустят. Вся моя жизнь в одно мгновенье перед глазами пронеслась. Вспомнил детство, бабушку, читавшую мне сказки. И тут спасительная мысль постучалась мне в голову. Сказка! Сказка о том, как козёл и баран к волкам в компанию попали. А, что, думаю, терять мне всё равно нечего. И стал я врать и запугивать их. Говорю: «Пить мне тут с вами некогда. К вам меня послал по делу сам начальник МУРа товарищ Котов Вячеслав Никитович. Знаете такого?». Они в лице переменились. Вижу - знают. Я, как ни в чём не бывало, продолжаю: «Он просил передать, что вы его сильно достали и у него терпение лопнуло. Передай, сказал он мне, что если эти мазурики не пойдут с тобой в ближайшее отделение милиции и не сдадутся, - а деваться им некуда, дом и район окружены двойным кольцом, - то мы их примем по беспределу. Уже заготовлена сучковатая, толстая палка от старой занозистой швабры, и на зону они отправятся «дырявыми». И что ж ты думаешь? Поверили, сдались. А знаешь, почему? Потому, что в такие минуты память работает, как кремлёвские куранты. Вспомнил я все ориентировки, все их клички, настоящие имена и фамилии. А главное, запугивая, был искренним и сам верил в то, что говорю. Так как на карту была поставлена моя жизнь. Так, что если собираешься учиться на офицера милиции и работать в органах МВД, читай сказки, развивай память и не будь дураком, а то пропадёшь не за грош».
Прислушался он ко мне, изменил своё отношение к сказкам, и мне потом передавали, хорошую карьеру в органах внутренних дел сделал.
За рассказами мы с Гогеном прикончили бутылку, и он уже собрался уходить. Но тут ко мне в комнату зашёл Харитон Сквозняков, глава семейства, в руках у него было ещё две бутылки водки.
Оказывается, его уволили с работы. Харитон рассказал свою историю, за что его выгнали. Работал он в охране издательства, дослужился до старшего смены. И вот пришёл к ним новый начальник охраны, бывший пограничник и завёл свои порядки. Его, старшего смены, посадил в будку у шлагбаума. А рядового охранника, на один день, назначил на его место, то есть командиром. Харитон не смог выдержать такого унижения, нагрубил руководству, и его уволили.
Какая тут пьеса. Выпили водку, принесённую Харитоном. Я, признаться, стал «клевать носом», на что мои собутыльники не обращали внимания. Они взяли у меня бумагу и ручку и то ли в шутку, то ли всерьёз принялись сочинять брачное объявление в газету. Генерал Гоген изъявил намерение немедленно жениться.
- Что писать? – спросил Гоген у Сквознякова.
- Жильё у тебя есть? – уточнил Харитон.
- Нет.
- Так и пиши: «Без Жэ Пэ».
- Издеваешься?
- Это сокращённо без жилплощади. Написал? Хорошо. Дальше пиши: «Адекватный».
- Чего?
- Это означает нормальный, независимый.
- Спросят, зачем независимому зависимость?
- Ну не пиши «независимый», пиши «ухоженный».
- Что это значит?
- Это значит, что мочой от тебя не пахнет.
Генерал насторожился.
- Или пахнет? – уточнил Харитон.
- Не пахнет, - заверил его Гоген.
- Так и пиши.
- Как? Мочой не пахну?
- Нет. Пиши: «ухоженный». Написал? Дальше пиши: «С чувством юмора».
- Да, этого хоть отбавляй.
- Ты не комментируй, а пиши. Без лишних вопросов записывай всё, что я буду сейчас диктовать.
- Давай.
- Ищу спутницу жизни, уставшую от одиночества. Мне, то есть тебе семьдесят три года.
- Нахрена мне такая старуха?
- Ты пишешь о себе.
- А я подумал…
- Не думай. Пиши, что говорю. Ищу некурящую, можно непривлекательную женщину для создания крепкой семьи. О себе: «бесконфликтен, всячески одарён. Стану твёрдой опорой во всём».
- И ещё напишу, - посоветовался генерал, - чтобы ростом была не выше ста пятидесяти двух сантиметров. Я маленьких и толстеньких люблю.
- Пиши, - разрешил Сквозняков.
- Всё. Написал.
- Прячь письмо в конверт, надписывай адрес редакции и можешь идти отправлять письмо. Заодно и водки ещё нам купишь.
- Громкие тучи на улице. Боюсь, молния меня убьёт. Пережду.
- Да, - согласился Харитон, - нам нужны белые перистые облака, чтобы на них кататься.
На этих словах Сквознякова я упал головой на стол, за которым сидел и заснул. Сквозь сон слышал слова жены Харитона, Любы. Она говорила: «Был у нас с тобой договор, ты его нарушил. Теперь пеняй на себя». Супруг ей на это ответил: «Не пугай, пуганые».
Проснулся я ночью, хотел лечь в свою постель, она оказалась занятой. В ней лежала совершенно голая Люба Сквознякова и генерал Гоген. Причём последний был без штанов, но в носках и кителе. Я смотрел на них и не знал, что делать. В голове путались мысли. Понятное дело, что любовники воспользовались тем, что Харитон напился и устроились на моей продавленной софе. Но Сквозняков мог каждую минуту прийти в себя и тут до преступления было рукой подать. Я стал будить генерала, лежавшего с краю, и в какой-то момент понял, что он не дышит. Разбудил Любу, шёпотом сказал ей, что Гоген умер. «То-то я чувствую, что он совсем холодный», - был её ответ.
Далее всё помню, как в бреду. Вызвали милиционера, врача из поликлиники, они засвидетельствовали смерть. Харитон с Любой Гогена помыли, одели и в гроб уложили. Откуда гроб взялся, до сих пор для меня загадка. Пришёл санитар из морга, сделал покойному генералу укол-заморозку. В морг Гогена не повезли, оставили дома. Опять же, в моей комнате. Набожную старушку в ближайшей церкви Сквозняков отыскал, она пришла, стала над покойником псалтырь читать или что там в подобных случаях читают. Хотели гроб с покойным дедушкой прямо на мой круглый стол водрузить, но Люба раздобыла у соседей прочные табуреты и гроб поставили на них.
Харитон при этом постоянно маячил с бутылкой в руках, пил одну за другой.
Тут, как нарочно, Веня пришёл, поругался с женой. А куда? Свою комнату сдал, деньги вперёд за месяц получил. У меня в комнате стал спать на моей видавшей виды софе. К нему ночью жена Харитона пришла, подлегла. Я всё за круглым столом сижу, пьесу пишу.
Вы только представьте себе такую картину. Гроб с покойником, свечи горят. Сухонькая бабушка еле слышно проговаривает что-то, перед глазами держит свящённое писание. На софе лежат мой брат и Люба Сквознякова. За круглым столом, напротив меня сидит пьяный Харитон и, не обращая внимания на безобразия жены и на то, что я пишу, подливает водку в мою рюмку и предаётся воспоминаниям о покойном товарище.
- Я с дедом в город больше не пойду, - говорил он, видимо, забыв, что генерал уже ходит небесными тропами. - Гоген в кафе, подсел к двум конченным мужеложникам, из тех, что на вечеринках кричат: «а я пришёл сегодня без белья» и говорит: «Не ругайте ребята, содомитов-заднепроходцев. Пусть их, живут, как хотят. Свои кривые пальцы с чёрными ногтями себе в гудок засовывают». А на Смоленской, пока я выпивал с другом, механиком, дед, стоя на ремонтируемом эскалаторе, принимал парад. Люди едут мимо него, а он вытянулся в струнку и, поднеся согнутую руку к козырьку фуражки, их приветствует. Своеобразный смотр жителям и гостям Москвы устроил.
Тогда же Харитон мне поведал, что они с женой когда-то жили на Арбате в собственной квартире. Там же на Арбате, он познакомился с весёлым старичком, представившимся ему Гогеном. Этот дед тогда занимался тем, что купил китель генерала милиции и обслуживал за деньги богатых вдовушек, млевших только от вида его мундира. Рассказал ему Гоген и о том, что продал свою единственную квартиру и на полученные деньги теперь живёт по-человечески, ни в чём не нуждаясь. Посоветовал и им поступить точно так же. Послушавшись его, они жили  сносно, в съёмных комнатах. Деньги, большую часть вложили в «МММ», в компанию Мавроди и прогорели. Но это и славно. Поскольку получив за квартиру большую сумму, они не знали, куда деньги девать и сильно забухали. Гоген со Сквозняковым окунулись в беспробудное пьянство, а жена Харитона, Люба, загуляла. Теперь у Сквознякова с женой уговор. Он не пьёт, она не блудит. Всем хорошо. Признался, что на самом деле покойный старик не Гоген никакой. Узнал, что был в советской армии в великую отечественную войну такой генерал и бессовестно присвоил его имя.
За разговором с Харитоном я не заметил, как за круглым столом, за которым мы сидели вдвоём, прибавилось народа. Это были совершенно голые Люба и мой брат Венедикт, видимо, позабывший, что женщина, с которой он спит, является супругой жильца, снимающего у него жилплощадь. Удивительнее всего было то, что и Сквозняков, судя по его равнодушному поведению, совершенно забыл об этом. А может, наоборот, помнил про уговор, пока он пьёт, жена блудит и он не смеет ей мешать, пока не протрезвеет. Как бы то ни было, выпив ещё, я отправился спать на освободившуюся софу. Поскольку совершенно выбился из сил. Меня даже не потревожило то, что вскоре в постели со мной оказалась обнажённая Люба.
И вся эта пьянка с Содомом и Гоморрой продолжалась три дня. В пятницу мы Гогена похоронили. Кое-как пришли в себя и всем своим маленьким коллективом в субботу пошли в церковь на всенощную службу. Кричали вслед за священником: «Христос воскресе! Воистину воскресе!». Целовались троекратно, поздравляли друг друга с Пасхой.
Грешен, вспоминал я в этот светлый день то прощёное воскресенье, когда ещё живы были мои родители. Брат Веня пил беспробудно, третировал нашу семью. Ругался, дрался, чуть было не сжёг квартиру. И вот после месяца запоя, узнав, что на дворе прощёное воскресенье, зашёл в мою комнату, где я с родителями от него прятался и очень искренно у нас поинтересовался:
- А чего это вы у меня прощения не просите?
- Ну и что, попросили вы у него прощения? - усмехнулся я. - Пьесу ко Дню космонавтики дописали?
- Пьесу так и не написал. А прощения у брата попросили. А он в тот же день опять напился и деревянным стулом со спинкой вышиб все стёкла на кухне. Видите ли, жарко ему стало. Поэтому к водке, этой философской жидкости у меня давнишняя, крепкая неприязнь, да и к застольям тоже.

15.05.2026 год