Попутчица

     Дорога была бесконечной. Сплошная серая линия, разрезающая такой же серый ноябрьский пейзаж. Дождь то начинался, то заканчивался, оставляя на лобовом стекле разводы, похожие на грязные следы пальцев.

     Алексей ехал уже четырнадцатый час. Он почти не чувствовал усталости — только глухую, свинцовую тяжесть в груди. Он ехал на похороны матери. Женщины, которую ненавидел. Нет, слово было слишком слабым. Презирал. Боялся.

     В придорожном кафе пахло прогорклым маслом и дешёвым кофе. Он сидел за столиком у окна, механически жуя резиновый гамбургер, когда заметил её.

     Девушка стояла у стойки и разговаривала с продавщицей, жестикулируя так, будто пыталась объяснить формулу квантовой гравитации. Огромный рюкзак, почти с неё ростом, стоял у ног. Когда она повернулась, Алексей увидел: милое, чуть конопатое лицо, живые глаза и улыбку, которая, казалось, могла растопить эту ноябрьскую хмарь.

     — Простите, — она подошла к его столику, когда он уже собрался уходить. — Вы далеко едете?
     — На восток. Ещё полторы тысячи километров, — буркнул он.
     — Ого! А мне тысячу. Не возьмёте попутчицей? Заплачу бензином и разговором.

     Он хотел отказать. У него была прекрасная причина: он хотел побыть один. Но она смотрела так открыто, а впереди была такая тоскливая пустота, что он махнул рукой:
     — Садись.

     Первые сто километров они ехали в тишине. Она просто сидела, уткнувшись в окно, и улыбалась дождю. Потом включила его магнитолу — он не возражал. Заиграл какой-то старый джаз, который его мать ненавидела.

     Алексей вздрогнул.

     — Тебе нравится? — спросила она, не глядя на него. — Это песни тех, кто умел прощать.
     — Глупости, — отрезал он.
     — Я Лена, кстати, — она вдруг наклонилась к нему. — А ты пахнешь обидой. Знаешь? Как старый подвал. И еще — мятой. Странный микс.

     Он засмеялся. Впервые за много дней. И это его напугало.

     ***

     Они остановились на заправке через три часа. Пока он заливал бензин, она купила кофе и два пончика. Вернулась, стряхивая капли с капюшона.

     — Расскажи, куда ты на самом деле едешь? — спросила она, откусывая пончик.
     — Я же сказал. На восток.
     — Нет, ты не понял. Я спрашиваю — куда? В смысле, зачем? У тебя лицо человека, который едет не к чему-то, а от себя.

     Алексей сжал руль так, что побелели костяшки.

     — У матери рак. Уже всё. Позвонила тётя вчера, сказала: приезжай, пока не поздно. Но уже поздно. Она умерла сегодня утром, пока я стоял в пробке под Тверью.

     Лена не стала говорить стандартное «мне жаль». Вместо этого она спросила:
     — Ты почему не приехал раньше? Когда она болела? Когда звонила и просила? Да, она звонила. Я знаю.

     Алексей резко затормозил на обочине.

     — Откуда ты… — начал он, но осёкся.

     Действительно, откуда? Он никогда не говорил об этом при посторонних.

     — Ты сам сказал, — пожала плечами Лена. — Только что. На заправке. Ты сказал: «Она звонила каждый день, а я сбрасывал. Я хотел, чтобы она почувствовала ту же боль, что и я в детстве». Ты не помнишь?

     Он не помнил. Вообще не помнил, чтобы произносил эти слова вслух. Но где-то глубоко, в той части сознания, которую он запирал на тяжёлый ржавый засов, они звучали. Чётко и отчетливо.

     — Ты правда хотел её смерти, Алексей? — спросила Лена тихо.

     Небо окончательно почернело. Дождь превратился в ливень.

     — Да, — выдохнул он. — Каждую ночь последних трёх месяцев. Я представлял, как она задыхается. Как у неё останавливается сердце. И я… я радовался.

     В салоне повисла тишина, нарушаемая только шуршанием дворников.

     — Бедный ты человек, — сказала Лена. — Не потому, что мать умерла. А потому, что так и не смог сказать ей это в глаза. При жизни.

     Он выругался и нажал на газ.

     ***

     Мотель назывался «Приют усталых ангелов». Неоновая вывеска мигала, как больной глаз. Снять два номера не вышло — свободен был только один на двоих. Алексей уже хотел ехать дальше, но Лена сказала: «Не глупи. Я сплю, как сурок, ты меня не услышишь».

     Он принял душ, долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя оцепенение. Когда вышел, Лена уже спала на своей кровати, свернувшись калачиком, как ребёнок. Рюкзак стоял у изголовья.

     Алексей выключил свет.

     Ночь была тяжёлой. Ему снилась мать — не больная и иссушенная, а молодая, красивая, какой он её помнил в пять лет. Она тянула к нему руки и плакала. Он хотел подойти, но не мог. Потому что в руке у него был нож.

     Он проснулся в холодном поту в четыре утра. Кровать Лены была пуста. Рюкзак исчез. Исчезли её ботинки.

     — Лена? — позвал он в пустоту.

     Тишина.

     Он оделся, вышел на улицу. Машины не было. Пустое место под фонарём, где он оставил свой «Форд», зияло как выбитый зуб. Следы от шин уже замыло дождём.

     Полицейский в участке оказался сонным и равнодушным. Он заполнял протокол лениво, как учитель, проверяющий дневники.

     — Девушка, говорите? Как выглядела?

     Алексей описал её. Конопушки. Живые глаза. Рюкзак.

     — М-да, — полицейский щёлкнул клавишей. — Никого с такими данными в системе нет. И никогда не было. Фотографии есть?
     — Нет. Я… не снимал.
     — Тогда ищите ветра в поле. Может, и не было никакой девушки. Может, сами угнали, а спьяну не помните.

     Но когда полицейский вывел на экран записи с камер мотеля, у Алексея перехватило дыхание.

     На чёрно-белом зернистом видео было 2:15 ночи. Дверь его номера открылась. Из него вышел он. Алексей. Один. В одних трусах и футболке. Он шёл через парковку странной, деревянной походкой, как лунатик. Подошёл к своей машине. Сел за руль. Завёл мотор. И аккуратно, будто сдавая экзамен по вождению, переставил «Форд» за угол мотеля, в тупик.

     Потом он вышел, достал ключи из замка зажигания — и выбросил их в кусты. Потом сел прямо на асфальт, подтянул колени к груди и, судя по движениям плеч, разговаривал. С кем-то. Очень долго и эмоционально. Его губы шевелились. Он кивал. Потом вдруг рассмеялся, потом заплакал. А в 3:40 встал, отряхнулся и вернулся в номер.

     — Что это за хрень? — прошептал Алексей, глядя на экран. — Я не помню этого. Я спал. Я видел сон про мать.
     — Это не сон, — устало сказал полицейский. — Это вы. У вас бывает? Провалы в памяти?
     — Никогда.
     — Первый раз, значит. Советую к врачу, пока не поздно. Машину найдём, она за углом. Ключи поищите в кустах. А девушку… — полицейский вздохнул. — Девушку ищите в себе.

     ***

     Алексей вышел из участка под утро. Дождь кончился. Небо было чистым, как никогда за последние дни.

     Он нашёл ключи в кустах. Машина стояла на месте, целёхонькая. На пассажирском сиденье лежал… пончик. Надкушенный. Ещё свежий.

     И на зеркале заднего вида висела маленькая бумажная салфетка из того кафе. На ней было что-то написано знакомым аккуратным почерком.

     Он прочитал: «Ты хотел открыть её гроб. Ты хотел плюнуть в лицо. Ты хотел разбить надгробие. Но ты не чудовище, Лёша. Ты просто раненый мальчик. Я — это ты. Та твоя часть, которая ещё не научилась ненавидеть. Которая пыталась тебя остановить. С возвращением домой. P.S. Скажи ей всё там. На кладбище. Она услышит. Живые не умеют слушать мёртвых, но мёртвые — умеют. Я тебя не оставлю. Просто замолчу ненадолго».

     Внизу был пририсован смешной конопатый смайлик.

     Алексей сидел в машине и смотрел на эту салфетку, пока утреннее солнце не раскрасило горизонт в розовый и золотой. Он не знал, реально ли был этот диалог. Не знал, была ли Лена его галлюцинацией, защитным механизмом психики или просто доброй девчонкой с большим рюкзаком, которая растворилась в ночи и в его сознании.

     Он знал только одно: впервые за тридцать лет он не хотел никого убивать. Даже себя. Особенно — себя.

     Он завёл мотор и поехал на восток. На похороны. Чтобы простить.

     А на пассажирском сиденье лежал надкушенный пончик. И салфетка со смайликом, который улыбался ему всю дорогу...