Глава 7. Шишигины сплетни

Особняк бабки Катерины стал темнее и угрюмее. После отъезда Илоны и ворожеи что-то неуловимо изменилось. Дом грустил о молодой хозяйке, но было и что-то еще.
Обойдя все комнаты, сунув нос во все углы, проверив каждую щель, Он нашел, что искал. В самой дальней комнате одна из стен начала покрываться плесенью. Из западного угла тянуло сыростью и чернотой. Зло коснулось стареньких обоев и пропитало их холодным запахом чужой нетерпимости и коварства. Вот только чужой ли… От всего этого дела хоть и дурно пахло, но читался в этом какой-то очень уж знакомый душок.
— Домовиха?! – гаркнул Домовой, называя помощницу одним из тех имен, которое использовал в тех редких случаях, когда был особенно не доволен. – Поди-ка сюда!
Она появилась почти сразу, но выйти из тени не рискнула. Так и есть! Виновата. Плутовка! Сверкая бессовестными глазками, она молча смотрела на Него, ожидая, что скажет хозяин дома.
— Что такое это, как думаешь ты? – указал Домовой на стену, где из угла щерилась плесень.
— Дом старый, Батюшка, – обтекаемо ответила паршивка.
— Старый, – кивнул Он. – Верно, верно… Вот только время другие подарки жилищу дарует! – Домовой метнулся к помощнице и схватил ее за косу.
— Ай! – взвизгнула Домаха.
— Ишь ты, зелень в глазах заметалась, – прошипел Он, широко раздувая ноздри, из которых летела горячая зола – свидетельство того, что Батюшка осерчал так, как никогда раньше. – Что ты сделала, мерзавка?
— Ничего, – отперлась она без зазрения совести. – От чего я сразу–то?! Может, то шишиги напартачили или еще кто.
— Шишиги, говоришь? – Домовой отпустил Домовиху и погладил ее по голове. – Разберемся тогда. Давай-ка лукошко свое. Там веник у тебя полынный. Прогнать плесень надобно. Не гоже болеть дому нашему, мы за него в ответе.
— Сейчас, Батюшка, – засуетилась Домаха, радуясь, что осталась невредима. – Мигом притащу.
Глядя вслед помощнице своей, Домовой потер заросший щетиной подбородок. Лукавила паршивка, ой как лукавила… Как пить дать – вытворила что-то, а признаться боится. И хорошо, если боится, а не в другом дело. Выждав какое-то время, которого было вполне достаточно, чтобы Домаха отыскала лукошко, Домовой отправился за ней.
Застал Он ее в гостиной особняка бабки Катерины. Негромко ругаясь себе под нос, она шарила за шкафом. Рядом на боку валялось лукошко, которое Домовиха всегда с собой таскала. Никогда она его от себя не отпускала, поскольку много интересного было там – и травки успокаивающие, и камушки родниковые, и березовый веник для Банника, и шишки кедровые.
— Что, милая моя? – подал голос Батюшка. – Никак потеряла что?
— Ой, завалился веник–то полынный, – изобразила расстройство она. – Достать не могу.
— Ладно, – махнул рукой Домовой. – Пойди в поле и новый там нарви. Все равно время сегодня кое-какие травки собрать.
— Ой, твоя правда, – поднялась с колен Домаха. – Я это… я мигом. Сейчас я.
— Иди-иди, – указал Он взглядом на дверь и пошел следом, когда Домовиха бочком протиснулась мимо в сторону выхода.
Оказавшись во дворе, Домовой дождался, пока помощница исчезнет за забором и огляделся по сторонам. Пройдясь туда–сюда, заложил руки за спину и остановился недалеко от небольшого дровника, где кучу лет не водилось дров. Ароматные сосновые и березовые  поленья давно заменило другое топливо – бесцветное, жутко вонючее, мгновенно воспламеняющееся – оно текло по тонким трубам, что шли к жилищам людей. Как и думал, того, кого искал, увидел на сваленных за особняком досках.
Дворовой сосредоточенно рассматривал какую–то блестящую вещь. Вертел ее так и эдак, силясь сообразить, что это такое и куда его можно приладить в хозяйстве.
— Зачем ты стащил у ворожейки шар? – с укором проговорил Домовой, подходя ближе.
— Понравился, – ответил Дворовой так, словно о погоде говорил.
— Воровать – нехорошо, – пожурил его хозяин дома.
— И чего теперь? – надулся невысокий мужичонка в коричневых брюках и темно–серой рубашке. Сдвинув на затылок шляпу с узкими полями, он взглянул на Домового. – Неужто ты за эту штуку поругать пришел?
— Твоя правда, – криво усмехнулся его собеседник. – Скажи–ка мне, друг мой, что учудила Домовушка, пока не было меня дома?
— Не слежу я за юбками, – отмахнулся хозяин двора и всего прилегающего к особняку участка. – Что мне дел других нету?
— Ну-ка, не дури мне! – пригрозил Домовой.
— Неведомо мне, пусть отец-Велес покарает меня, – побожился Дворовый. – Не видал, не слыхал ничего. Шишиги соседские шептались о чем-то, но я не понял ничего. Признаюсь, и не старался.
Хозяин-Батюшка нахмурился. Конечно, шишиги те еще сплетницы, но врут редко. Стоило поговорить с ними, но живущие в соседнем заброшенном доме шишиги сильно одичали. Лишенный хозяина дом заболел и заразил плесенью всех, кто в нем обитал. Домового тамошнего уж лет полста как не видно, а от того вся нечисть размоталась. Делали, что хотели; ходили, куда вздумается; жили, как Велес на душу положит.
— Ладно, – вздохнул хозяин дома и поглядел в сторону соседей. Не хотелось идти туда, но вариантов не оставалось.
Кое-как приладив покосившуюся калитку на место, Домовой прошел по заросшей бурьяном тропинке к крыльцу. Он помнил этот дом в лучшие времена. Ставни были выкрашены яркой голубой краской, на коньке крыши петушок ветряной крутился, из трубы ароматный терпкий дым шел – живой был дом. Теперь от этого всего остался скелет из стен, крыши да дыр оконных. В прихожей пыль, мусор и ничего больше. Ничего и никого. Ни золой не пахнет, ни дровами… Только затхлая вонь сырости и плесени. Больной дом, тлеющий.
— Помер стало быть хозяин, – проворчал Домовой, оглядываясь по сторонам.
— Давно помер, – проскрипел тихий голос. – Тебе чего тут понадобилось?
Обернувшись на звук, Он увидел в углу невысокую тощую девицу. На вид лет триста с лишком – кожа гладкая да розовая, лишенная прыщей, глаза искристые и задорные, фигурка точеная и подтянутая, волосы хоть и всклокочены, а блестящие да насыщенные. Взгляни на нее человек, принял бы за подростка – так они называют таких тощих да гонких. В мире людей ее жизнь только начиналась бы, а тут клонилась к закату. Так уж устроены были домашние духи, что жили наоборот: рождались сморщенными старичками да бабками, а помирали младенцами.
— Жаль мне, – от чистого сердца посочувствовал Домовой соседке.
— Что мне твоя жалость, – буркнула Шишига, приглаживая короткую юбку непонятного оттенка. – Она не накормит, золы в печке не нагреет.
— Что видела вчера в моих владениях?
— Ничего не видела, повылазило мне, – огрызнулась обитательница полумертвого дома.
—  Расскажешь – вознагражу, – пообещал Он.
— На что меняешь мои сведения? – тут же оживилась Шишига. – Только учти, я не стану за копейку медную продаваться.
— То есть, – Домовой сел на перевернутый сломанный стол, – продаться готова. Осталось в цене сойтись?
Шишига вышла из угла и тоже села, но прямо на пол. Подтянув к подбородку тощие коленки, обняла их руками и взглянула на Него. В ее потухшем взгляде загорелся огонек.
— Предлагай.
— Расскажешь все, как было, – проговорил хозяин дома бабки Катерины, – возьму к себе жить.
— Врешь! – подскочила соседка, не поверив услышанному. – На что тебя чужая шишига? Своих не хватает?
— Ну, может, не хватает, – развел руками Домовой, хитро прищуривая темные глаза. – Тебе решать. Я цену назвал.
– Видела кое-чего, – понизила голос соседка. – Жиличка твоя новая и колдовка утекли вчера после полудня. Та, что бабкина, выла в три ручья, да… – и умолкла, пристально глядя в лицо собеседника.
— Говори! – поднялся Домовой.
— Сопатку окровавленную все прикрывала руками, – ошарашила его Шишига. – А Домовушка твоя кидалась в них утварью домашней, ругалась на чем свет стоит.
Во взгляде хозяина дома бабки Катерины зажегся недобрый огонь. Нахмурив густые светлые брови, он взъерошил волосы, стряхивая с них золу.
— Правду говоришь? – уточнил Он.
— Чтоб мне провалиться! – вскричала Шишига. – Вот, гляди, – и полезла в старую полуразвалившуюся печку. Достав оттуда небольшой полынный веничек, протянула соседу-Батюшке. – Так швырялась, что прилетело в наш двор.
Приняв из рук Шишиги полынную вязку, Домовой почуял родной запах. Эта вещь принадлежала Его владениям, находилась там долгое время. Резко развернувшись, Он направился вон, не вымолвив более ни слова.
Проводив его взглядом, Шишига села на пол и горько заплакала, размазывая по чумазым щекам крупные прозрачные слезы. С ним пойти она не могла – не позвал.