Глава 8. Гнев Домового

Вся дворовая нечисть притихла. Разошлись по дальним углам, не желая попадаться на глаза Батюшке-Хозяину. Виновник звенящей тишины сидел на ступеньках крыльца, перебирая в руках внушительный веник из крапивы.
Прошло почти три четверти часа, прежде чем во дворе появилась Домаха. Легким шагом она прошла к маленькому особняку, пританцовывая и что-то напевая под нос. Увидев Домового, остановилась на полпути. Прижав к груди лукошко с травами и ягодами, боязливо взглянула на Него.
— Ну, чего застыла там? – спросил Домовой, не поднимая головы. Он все еще перебирал веник, словно это было делом всей его жизни. – Подойди-ка поближе, моя милая.
Не смело сделав пару шагов вперед, Домаха снова остановилась. Страх сковал все ее существо. Неужто прознал про то, что случилось? Кто же донес?
— Что случилось, Батюшка?
— Не знаю, – взгляд Его был чистым и почти добрым. – Ты мне скажи.
— Что сказать-то?
— Нечего?
— Что тебе наплели? – завилась хитрой лисицей Домаха, присаживаясь возле хозяина дома. Прижавшись к его руке, обхватила ее своими и заглянула в лицо. – Все не правда, клянусь Велесом, батюшка. Оболгали меня, опорочили.
– Когда уехали новая хозяйка дома и ворожка?
– Вчера после полудня.
— Сами убрались стало быть? – уточнил Домовой. – По своей воле? Ты не прогоняла? Скажи честно, Домовушка. Я не стану сердиться, даю слово, если признаешься.
— Я не виновата, – для пущей убедительности она сделала наивные глаза, широко распахнув их.
— Ладно, – Он улыбнулся, потрепав ее по щеке. – Ступай.
Облегченно выдохнув, Домаха поднялась, одернула длинную цветастую юбку с широким воланом по подолу и пошла в дом. Пристроив лукошко на кухне, осторожно выглянула на улицу. Домовой исчез. Прищурив хитрющие глаза, она задумалась. Не зря ведь Батюшка задался вопросом о том, почему уехали внучка Катерины и ее противная подружка. Кому же теперь завязать язык узлом? Почесав за ухом, Домаха задумалась. Покопавшись в закромах памяти, извлекла на свет кое-что из вчерашнего дня.
Вот она бегает и громко топает, но это ночь – чтоб внучка Катерины не сомкнула глаз. К утру Илона настолько разнервничалась, что пошла на кухню, желая напиться воды, о чем Домаха тоже позаботилась. Накануне вечером она вылила всю воду, и жиличке пришлось идти на двор, чтобы достать ведро из колодца. Там ей изрядно досталось полынным веником, которым Домаха усиленно выметала девку из дома. Конечно, ночью та никуда не пошла, но на утро начала собираться в дорогу. Желая закрепить результат, помощница Домового перебила чуть ли не половину посуды. Это дало блестящий результат! Илона с визгом унеслась из бабкиного особняка. Довольная собой, Домаха покидала ей вслед все, что только можно было – книгу с рецептами, кухонные полотенца, ведра. Правда потом пришлось все это убирать, но не беда.
Вот именно после отъезда кто-то и заметил то, как Домаха устраняла следы своего неприемлемого поведения – вот только кто? И тут до нее дошло. Хлопнув себя по лбу, она вспомнила, что возле соседского забора отиралась какая-то тощая шишига. Скорее всего, она жила в с заброшенном доме, где когда-то правил симпатичный Домовик. Он пропал так давно, что никто уже и не помнил, когда это случилось. Вот эта лахудра, скорее всего, и разносит то, что у нее во рту не помещается. Быстро сложив два и два, Домаха ринулась вон из дома.
Увлеченная своими воспоминаниями и желанием выяснить, кто ее предал, она не заметила главного – все это время за ней следила пара внимательных черных глаз. Когда Домовушка покинула кухню, хозяин особняка бесшумно спрыгнул с невысокого буфета, где находился все это время, пристально следя за ходом мыслей своей помощницы. Ему не нужно было спрашивать ее разрешения, чтобы узнать, о чем думала Домаха. Так уж повелось исстари, что вся домашняя нечисть подчинялась воле своего хозяина – Домового. Он был властен над всем – их делами, помыслами и поступками – и жестоко карал за неповиновение и дурное поведение.
Выскользнув на улицу вслед за своей помощницей, Домовой прошел по ее следу к дыре в заборе. Лаз вел на соседний участок. Усмехнувшись, Он вернулся к дому, пересек двор и вышел на дорогу. Он не привык шастать сомнительными тропами вроде проломов в заборах или выбитых окон. Для того, чтобы войти, существуют ворота и двери.
Старый домик встретил соседа не привычной тишиной, а громкими голосами.
— Вот уж у кого язык, как простыня на ветру, болтается! – кричала Домаха.
— У тебя не рот, а помойная яма! – не осталась в долгу соседская Шишига. – Кто тебе виноват, что ты ведешь себя гадко?
— Не твое это дело, – зашипела помощница хозяина особняка покойной Катерины. – Чего ты полезла? Ты рассказала Батюшке нашему, что я прогнала жиличку новую?
— А если и я, то что? – с вызовом прокричала Шишига. – Надерет он тебе уши – так тебе и надо! Все вы там одинаковые! Ваш Батюшка тоже горазд красивые обещания давать.
— Чего? – не поняла ее собеседница.
— А ничего, – проворчала соседка. – Балабол он и обманщик!
— Как ты смеешь?! – возмутилась Домаха. – Я тебе патлы повыдираю за такие слова.
— Давай, попробуй! – заорала Шишига. – Чего мне терять? Все равно ты получишь тоже за то, что выгнала людишку из родного дома.
— Как бы не так, – пройдя дальше по прихожей, Домовой увидел, как Домаха уперла кулаки в крутые бедра. – Он верит мне и ни за что не станет слушать такую шалупень, как ты! Я сказала, что не выгоняла и он на моей стороне. А ты безхозная! Чего стоят твои слова?
— Ах, ты… – в голосе Шишиги послышались ярко выраженные слезы.
Хозяину дома Катерины стало совестно от того, что он обрек несчастную брошенку на такие страдания. Лишенная покровителя домашняя нечисть и так наказана Велесом непонятно за что. Такие духи неприкаянны и беззащитны. Их могут ранить даже люди. Не физически, а морально. Слово неверия оставляет глубокий кровоточащий след в душе таких, как эта Шишига.
— Так что, не угрожай мне расправой, – подвела итог Домаха, вынуждая Его еще крепче сжать веник из крапивы, который Домовой принес с собой. – Подохнешь тут в пыли и грязи и никто тебе не поверит, шваль полудохлая.
Эти слова лишили Домового остатков терпения и выдержки. Ворвавшись вихрем в комнату, он со всей дури огладил Домаху веником по голой ляжке. Привычка подвязывать юбку узлом с одной стороны сослужила ей плохую службу. Взвизгнув, Домаха подпрыгнула на месте и схватилась за обожженное крапивой место.
— Я думал, что уж ты не станешь пакостить, – тихо проговорил Он, сверкая еще сильнее потемневшими глазами.
— Батюшка…
— Не трудись, – он хлестнул ее еще несколько раз веником, – придумывать новое вранье! Я все, – новый хлесткий удар заставил Домаху завизжать не своим голосом, – слышал! Все слышал!
— Пощади, Батюшка! – закрутилась на месте Его помощница.
— Когда это я учил тебя потешаться над убогими да обездоленными? – поинтересовался Домовой, беспощадно нахлестывая провинившуюся нечисть жгучим веником, который стал уже немного мягче. – С каких это пор бездомные стали для тебя объектом насмешек?! Тебе бы помочь ей, а ты что??? Паршивка! – он остановился только когда крапива в его руках превратилась в пучок полуголых прутьев с одиноко повисшими листочками–тряпочками.
Грозно нависнув над забившейся в угол Домахой, хозяин особняка шумно выдохнул. Широкие плечи ходили ходуном, пепельно-серые волосы растрепались и рассыпались по ним горячей золой, что дымилась и даже слегка тлела. Глаза Домового разгорелись красно–черным пламенем, что опалило кустистые брови. Выбившаяся из брюк белая рубаха местами прогорела, не выдержав гнева хозяина. В эти минуты он был настолько же прекрасен, насколько страшен.
— Мне бы разжаловать тебя и сослать в лес к Кикиморам да Лешему, чтобы другим не повадно было!
— Да что вы, господин! – бросилась к нему Шишига и упала на колени, хватая за свободную руку. – Сжальтесь!
Взглянув на нее, Он как будто немного успокоился. Огонь во взгляде поутих и погас, уступая место дымчатому выражению сострадания. Бросив на пол веник, Домовой коснулся лица Шишиги.
— Даже сейчас она защищает тебя, – проговорил он. – Вот уж истина: нет плохой нечисти, есть дурной нрав у каждого в отдельности. Шишига тоже может быть благоразумной и великодушной.
— Это сейчас все считают меня Шишигой, – тихо проговорила она, отводя потускневший взгляд. Глаза ее заволокло невыплаканными слезами и тоской. – Когда–то, много сотен лет назад, я была… – и замолчала.
— Кто же ты? – спросил Домовой.
;