Театр тьмы

Дорогой длительной актёры,
В судьбе жестокой напролом,
Под звуки зрительского хора,
Искали в их сердцах свой дом.

Ещё читать умел не каждый,
Когда забрали их играть.
Увидев сцену лишь однажды,
Всю жизнь решились выступать.

Взяв в руки флейты и свирели,
Тромбоны, толстый барабан,
И скрипки, и виолончели,
Все дружно выпрямили стан.

Артисты: от мужчин до женщин,
Играли не смыкая глаз.
И выступать готовы вечно —
Хозяин пусть отдаст приказ.

Сначала, музыка спокойна,
Потом пускает в дикий пляс.
Аплодисменты гулом стройным,
Стучат в театре каждый раз.

За выступленьем выступленье —
Довольно зрители кричат.
Но участились ограбленья —
Молчанья города хранят.

Приходят люди на спектакли:
От бедняков, до королей.
Но с восхищением обмякли,
Все гости головой своей.

Не может быть! Ведь с каждым разом,
И бедняки, и короли,
Терялись в голосе и фразах —
Лишиться памяти могли.

Чем дольше длились представленья,
Тем больше было в городах
Безумцев буйных к сожаленью.
Театр скрывался, словно прах.

По многим странам, вплоть до моря,
Молва зловещая прошлась,
И этим делом очень скоро,
Святая Церковь занялась

Хозяин странного театра,
Всё время прятался в тени.
Прибыть вот-вот он должен завтра,
Но также тайну он хранит!

Сказанья всюду проходили,
Что будто тот театр не чист.
Не верить в ложь зловещей силы,
Мог разве только атеист.

А выступленья продолжались,
Козны лишались города.
Артисты кланялись, менялись
И пропадали навсегда.

Безумства страшные творились,
Но длились дальше торжества.
Легенды громкие крутились
О предрассудках колдовства!

Но, наконец один взмолился,
Озябший нищий человек.
В священный Ватикан явился —
Просил у Папы он опек.

Но тот не принял в дом беднягу,
В которой «Богом путь открыт»,
В петле повесили бродягу —
«Язык уж больно ядовит».

Но в Ватикане был сановник,
Нестарый красный кардинал.
Он сильный с юных лет духовник.
Лишь, он внимание придал.

Он сел в древесную карету,
Не подчеркнув свой сан и власть.
Поездил вдоль по белу свету
И смог на торжество попасть!

Надел он крест, святую воду
Духовник взял всю, что нашёл.
В театр с чёрного прохода,
Один к хозяину пошёл.

В священной мантии одетый,
С крестом, серебренным идёт.
Читает ветхие заветы
И Бога к помощи зовёт.

Минув угрюмую охрану,
Что, молча у дверей стоит.
Он входит внутрь, всплеснув руками,
Молитвы старые твердит.

Ворвался без стеснений в спальню,
С крестом и книгой кардинал.
Он обошёл опочивальню,
Где неизвестный отдыхал.

Но пусто в комнате безлюдной,
В ней инструмент, еда и грим.
Духовник чуял беспробудный
Повисший сон тогда над ним.

Глаза готовы в миг сомкнуться,
Но держит крепко крест в руках
И не желает ужаснуться,
Всё видя, несмотря на страх.

С ним голос говорит неясный,
Он озирается вокруг:
И рядом с пентаграммой красной,
Блестит того же цвета круг.

В округе золото, алмазы
И пахнет в воздухе грехом.
Зияет пентаграмма красным,
Не смотрит кардинал на то.

Он громко Библию читает,
Раскинув руки по бокам,
И крест серебряный вбивает,
Меж адским кругом на века.

Молитвы долгие струятся,
Не сходят с бескорыстных уст.
Святые воды в круг стремятся,
Который наконец-то пуст:

Круг демонический раскрылся,
Освобождая чистых душ,
Во тьме мгновенно растворился,
В театре наступила глушь.

В секунду зрители очнулись,
Артисты бросив инструмент,
Как будто в воду окунулись,
Мгновенно отрезвев в момент.

Театр страшный покидая,
Шатёр залив святой водой,
Весь Ватикан его сжигая,
Прощался с пламенной бедой.

Борьба закончилась, а после
Священник был вознаграждён.
Театра позабыт и вовсе,
В моих лишь мыслях заключён.

Его запомнило немного
Различных: добрых, злых людей.
Но в мир наш не найти дороги,
Тому, кто главный был злодей!