Глава 2. Акты фантомной любви

Объект: левое плечо. Фантомная тяжесть.


Тишина в психиатрическом отделении — это не отсутствие звуков. Это особый сорт шума, который пациенты называют «ватным».

Ватная тишина состоит из: гудения лампы под сеткой, журчания воды в трубах, чьего-то дыхания за стеной (долгого, с присвистом, там лежит старик Б., который забыл своё имя, но помнит войну), и ещё — шагов. Шаги — самые громкие. Они не тонут в вате. Они прорезают её, как скальпель.

Сегодня шагов не было. Санитар М. не пришёл. Доктор Р. не пришёл. Даже старик Б. за стеной затих, не дышал, не свистел, не помнил войну. Я остался один в ватной тишине, и тишина эта была страшнее шагов. Потому что в шагах есть угроза, а в тишине — только я.

Я сел на койку. Свесил ноги. Подождал.

И тогда я услышал звук.

Он пришёл не из палаты. Он пришёл снаружи, с реки. Короткий, низкий, утробный: пароход дал гудок. Один раз. И смолк. Река проглотила звук, как глотает всё, туман, баржи, отражения, время.

Я замер. Левое плечо отозвалось.

Сначала — тепло. Потом — тяжесть. Потом — жжение, как будто к коже прижали грелку с кипятком, но грелки нет, есть только пижама и холодный воздух палаты. Я знал, что это. Я знал, почему это. Гудок. Низкий звук. Она спала на левом плече, когда мы плыли на пароходе. Куда мы плыли? Забыл. Неважно. Важно, что она спала, а я не спал.

Я достал тетрадь из-под потолка. Сел у окна. Луна была на прежнем месте, чуть левее решётки. Я начал писать, не дожидаясь, пока боль отпустит. Я научился писать внутри боли. Это как петь под водой. Пузыри идут кверху, а слова — книзу, на бумагу.



Сон

Мы стояли на палубе а потом сидели на скамейке и она сказала я устала и положила голову мне на плечо и я перестал дышать это было второе лето или третье я уже не помню но помню что пароход был старый колёсный и колесо шлёпало по воде шлёп шлёп шлёп и от этого шлёпанья хотелось спать но она уже спала а я не мог потому что если бы я заснул я бы перестал чувствовать её голову а голова была тяжёлая и тёплая и я считал её дыхания я всегда считал её дыхания потому что считать её дыхания значило знать что она жива а знать что она жива значило знать что я жив тоже и я насчитал сто двадцать три дыхания и на сто двадцать четвёртом пароход дал гудок и она вздрогнула но не проснулась а только глубже зарылась лицом в моё плечо и я почувствовал как её ресницы щекочут мою ключицу через ткань рубашки и рубашка была тонкая летняя и я чувствовал всё каждую ресницу каждое движение её губ во сне и я подумал если бы можно было умереть прямо сейчас я бы умер но я не умер и пароход шёл дальше и река была широкая серая с белыми гребешками и чайки орали и колесо шлёпало шлёп шлёп шлёп и она спала и я держал её голову на плече как держат чашу полную до краёв и я боялся расплескать


Я проснулся.

Нет. Я не спал. Я был в палате, у окна, с тетрадью на коленях. Но слова вышли из меня, как выходит вода из переполненной чаши, и теперь их нужно было перечитать и оформить в акт.

Вот что я написал:

Акт № 2
Дата: ночь после гудка, число то же или следующее (луна немного сместилась).
Объект: левое плечо.
Триггер: пароходный гудок в 02:15 (приблизительно).
Интенсивность: 7.
Характер боли: давящая, тёплая, с переходом в жжение в точке наивысшего давления (там, где лежала её скула). При попытке поднять руку — ощущение, что на плече по-прежнему покоится голова. Вес головы оценить невозможно. Вес головы бесконечен.
Локализация: левое плечо, левая ключица, левая сторона шеи.
Продолжительность: 6 минут 10 секунд.
Примечание: я держал её голову, как чашу. Я боялся расплескать. Я расплескал. Чаша пуста. Плечо помнит вес.


Я перечитал примечание. Последняя фраза была лишней. Примечание — это не лирика. Примечание — это сухой остаток. Но я не стал вычёркивать. Она всё равно не прочтёт. Никто не прочтёт. Кроме вас.

Я закрыл тетрадь.

За стеной засвистел старик Б. Он вспомнил войну. Война — это когда гудки, и баржи, и головы на плечах, которые потом перестают дышать. Он помнил это лучше, чем своё имя. Я не помнил войну. Я помнил только её голову и гудок, и как колесо шлёпало по воде: шлёп, шлёп, шлёп.