Послание бунтаря

(Монолог Александра Сергеевича)
Глава 1. На казенном толчке
Коршуном, как всегда,
сижу на толчке я
На своих двух лапах, крепких еще,
Пока что стойких.
Нипочем мне, старому,
так сидеть и глядеть
В даль мнимую,
разминая в руках обрывки
пожелтевшей от времени «Правды».
Мысли роят в седой голове моей,
Никогда, слава богу, не давая покоя мне.
Вот сижу на казенном толчке,
Замышляя о том, как состряпать послание:
О себе, бунтаре,
мечтавшем когда-то
о всеобщем благе людей на земле…
Александр Сергеевич — имя моё,
Но не Пушкин, увы.
Мне шестьдесят семь уже,
А я все дышу, ем и пержу,
Но живу совсем бестолково.
Глава 2. В боях за счастье людей
Когда мне было пятнадцать —
Ровесник века я! —
Я хотел этот мир изменить:
Чтобы всем людям было вольготно,
дышалось легко и свободно!
Я боролся за счастье людей
И в борьбе этой беспощадной
Был я бит,
был судим,
был отправлен в места отдаленные.
Помню, как кричали вослед мне старухи:
«Ирод проклятый! Предатель!».
Но не злился на них я,
ибо знал, что в державе моей
темень стоит беспросветная.
И мечтою одной лишь дышал я тогда —
Осветить людям дорогу,
Вырвав сердце свое из груди,
Легендарному Данко подобно.
Я мечтал избавить народ
От невежества и мракобесия,
Рабства мне ненавистного,
вековечного!
И был путь мой нелегок,
был он тернист,
были сомнения…
Но я вновь поднимался,
шел в бой,
шел вперед,
не щадя живота своего.
Я и Зимний брал в Октябре,
И в Гражданской бивал Колчака,
На фронтах необъятной русской нашей державы
С Интервентом также нещадно сражался,
В Средней Азии бился с басмачеством.
И ценой жизней братьев моих,
Кровью и потом одержали победу мы.
Но было все ж рано еще
Ликовать,
Воспевать
торжество победителя —
Предстояла война еще грандиозне,
Более трудная:
Извести навсегда
Мракобесие!
Рабство!
Невежество!..
Глава 3. Великая стройка и ратный триумф
После Гражданской
и коммунизма военного,
Вождь объявил политику новую,
Заменив николаевскую продразвёрстку
на продналог времени нового.
И заставил нас, бойцов революции,
Учиться у мерзких буржуев,
с кем сражались мы, не щадя живота своего:
Как считать,
как читать,
как вести бухучет.
Мы подчинились:
Свой классовый гнев усмирив,
Заменили его на прагматику верную,
Стали внедрять экономику дельную,
Почти все переняв у треклятых буржуев —
бывших господ наших.
Как считать,
как читать,
как вести бухучет —
Так велел Вождь революции.
Что ж, мы люди не гордые,
мы учились у них —
у буржуев,
у бывших господ,
у наших врагов:
Строя заводы, дороги, новые фабрики.
Приглашали с Запада инженеров,
Давать стране железные тракторы.
Страна закалялась,
как закаляется сталь.
Сталь лилась бурной рекой,
Возводя железобетонные здания.
Стране нужны были новые кадры.
Новый Вождь так и сказал,
громогласно с трибуны:
«Кадры решают все».
Кадры росли,
держава росла,
росла мощь экономики.
Потом были опять войны —
в Халхин-Голе,
была Финская,
Пока не напал на нас
С Запада враг лютый, серьезнее.
Мы и в этот раз отвоевали свободу,
Сохранив независимость.
И опять же —
ценой тысяч тонн человеческой крови.
Закалилась в этой бойне страна необъятная,
И мы вновь хозяйство на высоту небывалую подняли,
Вновь развили мощь экономики,
Подружились с соседями,
Делясь своим историческим опытом,
Продвигая другие народы к светлому будущему.
Запустили на орбиту Земли
Человека мы первыми!
Ликовала страна,
ликовали друзья наши верные,
Поздравляли друг друга с ратной победою —
Так день светлого будущего
приближали мы,
Как только могли…
Глава 4. Надлом и тишина
А потом…
громом среди ясного неба,
Ворвался в тихий застойный покой
Доклад Секретаря.

С трибуны высокой,
где некогда Клятвы давали,
Нам сухо сказали:
«Ошибочка вышла, товарищи.
Вождь ваш —
был тиран,
палач и убийца».
Онемели мы.
Словно обухом по седой голове.
Как же так?!
Мы же имя его на губах застывших несли,
В ледяных окопах под Нарвой,
В промерзших степях Сталинграда!
Мы за ним шли в огонь,
Не щадя живота своего!
А теперь — «культ личности»,
развенчан,
осужден,
вынесен вон из Мавзолея…
И пополз по рядам нашим
липкий,
противный надлом.
Зашаталась земля под ногами железными.
Оказалось, что братья мои,
Что легли на полях Гражданской,
И с кем строил я фабрики,
заводы,
мартены —
Были расстреляны тайно,
В затылок,
в подвалах казенных,
С клеймом «шпионов» и «врагов народа».
Своими же!
Такими же, как я, бунтарями…
И внутри у меня
что-то лопнуло.
Словно перетянули струну,
и она оглушительно звякнула,
Оставив в душе лишь глухую,
мертвую пустоту.
За что воевали?
Кому мы молились?!
И остался я, Александр Сергеевич,
Один.
Совсем один в этой огромной державе.
Друзья — кто в сырой земле,
Кто в лагерной вечной мерзлоте,
А молодые…
Что мне до молодых?
Они сытые,
чистые,
гладкие,
Слушают радио, спорят о шмотках,
Им не понять, как пахнет порох
и гнилая солома в окопе.
Для них я — обломок,
старик,
чемодан без ручки.
Дочь уехала в город,
редко пишет,
почти не звонит.
Жена упокоилась в прошлый четверг.
Вот и сижу я теперь,
ровесник безумного века,
На своем казенном, холодном толчке.
Сжимаю в лапах пожелтевшую «Правду»,
Где на первой полосе — портреты новых вождей,
А в углах, между строк —
Всё то же старое,
недобытое нами,
вековечное
мракобесие…
Финал
И пускай догорает закат моего поколения,
Свою чашу я выпил до самого горького дна.
Смыло в Лету вождей, и растаяли в небе знамения,
Только темень вокруг — всё так же нема и плотна.
Разминаю газету. Хватаюсь за старые стены.
Мой окончен поход, и не мне этот мир исправлять.
Я сижу на толчке — сирота грандиозной измены,
И бунтарскую кровь мне уже некому завещать.
Конец.