На борту Бегущей. 6. Ночь

Много лет я так и не мог вспомнить мелодию, сочинённую в детстве, и вот теперь, глядя на чёрные волны, ко мне вновь пришли её призабытые ноты. Наверное, их могла подсказать подоспевшая ночь, наполненная целой россыпью воспоминаний, поскольку заблудившаяся в памяти мелодия тоже возникла ночью, когда я, празднично переживая своё первое каникулярное лето, следил с борта речного теплохода за лунной дорожкой, бегущей по тёмной и уснувшей воде.
«Жаворонок» по природе, я исключительно редко могу наблюдать волнующие часы ночи, ощущать ночную ласкающую прохладу, внимать осторожным ночным звукам и переговариваться с далёкими звёздами, ибо каждый из нас способен ночью понимать их мерцающие слова, обращённые к нам на звёздном доверительном языке.
А ещё, когда солнце закатывается за горизонт, с неба медленно начинают спускаться ночные сны. Они степенно направляются к тем, для кого приготовили  свои фантастические истории, летучие, словно дым, которые в решительном большинстве оказываются невостребованными, так как им обычно не удаётся зацепиться за край утреннего пробуждения, чтобы потом собраться с силами, приукраситься и полноценно окрепнуть. Вот и мой сладкий сон мягко опустился на подуставшие ресницы, приготовив для меня чудесный и несбыточный сказ. Однако этому сочинению не было суждено пройти жёсткую редактуру моего подсознания, и талантливая придумка ночи, растеряв все свои повелительные глаголы, обречённо вписалось в бесполезные черновики несбывшегося, поскольку сон так и не решился пробраться дальше, хотя неоднократно пытался раскрыть надо мною свой диковинный цветистый зонтик. Наверное, какая-то звенящая нота из бодрящей мелодии моего детства отпугивала его, заставляла смириться и вынужденно отложить свой привычный визит на грядущий день.
Море у горизонта плавно переходило в небо, и сколько бы я ни старался определить линию горизонта, разглядеть её было решительно невозможно. Она была надёжно спрятана непроглядным мраком, но это только будило мою фантазию, благодаря чему там, на невидимом горизонте, мне мерещились бортовые огни проплывающих мимо кораблей, дружные хороводы русалок и парящие над морем сказочные города. И действительно, если долго всматриваться в густеющую тьму, можно приметить быстрые движения зеленокудрых красавиц, промельк разноцветных огней неразличимых судов и едва уловимые очертания далёких городов, вознёсшихся над морем остроконечными шпилями и золочёными куполами. Почему-то не хочется думать, что там, вдали, точно так же пляшут упругие волны, и на сотни миль вокруг простирается глухая морская пустыня.
Всем нам, как сказал поэт, привычно любить призраки, обманываться и впадать в иллюзии. Сознание упорствует неправде, но душа её просит, позволяя цвести надежде, торжествовать вере и властвовать любви. Не так ли мы воспринимаем своё грядущее, расписывая его праздничными красками своего несбывшегося. Нет-нет, мы совсем не хотим помнить скорбные строчки Евгения Баратынского, перечёркивающие все наши мечты: «Юдольный мир явленья свои не изменИт! Всё ведомы, и только повторенья грядущее сулит». Лучше не знать, не сознавать, не помнить! И в этом стремлении у нас найдётся немало союзников и друзей. Как здесь не вспомнить страстный призыв послания Александра Блока: «Молчите проклятые книги! Я вас не писал никогда!» И эти слова сумрачного гения на разные лады повторяет целый хор литераторов и поэтов, последовавших за ним и ранее бывших.
Сильна и неоспорима власть несбывшегося и, пожалуй, это единственная власть, предписаниям которой мы с покорностью готовы следовать и подчиняться. Приходится признавать, что дарованная нам способность видеть и осознавать перед собою мир имеет иллюзорную аберрацию периферийного зрения, которое, при определённых условиях, становится доминирующим.
Я гоню от себя манящие ночные видения, только они никуда не уходят, и призывают меня в них верить. Возможно, отложенный сон передал им своё сочинение, опасаясь невостребованности своих черновиков. А сон – это некая параллельная реальность, к которой принято прислушиваться и воспринимать её вполне серьёзно, не подвергая никаким сомнениям сам факт тех или иных событий.
Наверное, просто не следует «жаворонкам» смотреть в ночь, несмотря на то, что, порой, она может подарить им целый нотографический сборник своих мелодий.
Я не перестаю всматриваться в ночной мрак над пляшущими тёмными волнами, а в сознании, под наивную мелодию детства звучит известное рубцовское стихотворение, разве что как-то вкрадчиво, тихо, без малейшей собственноличной цензуры:

Когда стою во мгле,
Душе покоя нет, —
И омуты страшней,
И резче дух болотный,
Миры глядят с небес,
Свой излучая свет,
Свой открывая лик,
Прекрасный, но холодный.

И гор передо мной
Вдруг возникает цепь,
Как сумрачная цепь
Загадок и вопросов, —
С тревогою в душе,
С раздумьем на лице,
Я чуток, как поэт,
Бессилен, как философ.

Вот коростеля крик
Послышался опять...
Зачем стою во мгле?
Зачем не сплю в постели?
Скорее спать!
Ночами надо спать!
Настойчиво кричат
Об этом коростели...