Разделить неразделимое

 
Утро субботы выдалось серым и неуютным. Мелкий, колючий дождь методично бился в кухонное стекло, оставляя на нем длинные, кривые потеки. Николай Петрович сидел за столом, обхватив обеими ладонями старую фаянсовую кружку с остывшим чаем. Напротив него, у самого подоконника, заставленного пустыми цветочными горшками, стояла Вера Николаевна. Между ними на выцветшей клеенчатой скатерти лежал обычный тетрадный лист в клетку, вырванный из середины школьной тетради. Лист был исписан сверху донизу аккуратным, учительским почерком Веры. Это был список. Последний документ их тридцатилетней совместной жизни, сухая опись того, что еще вчера называлось общим домом, а сегодня превратилось в перечень имущества, подлежащего разделу.

— Телевизор из спальни, «Горизонт» который, забирай себе, — не оборачиваясь к мужу, тихо, но твердо сказала Вера. — Тебе нужнее, ты новости привык по вечерам смотреть, когда с работы приходишь. А я на кухне старым маленьким обойдусь, мне он только для фона нужен, чтобы тишину в пустой комнате разбавлять.

Николай Петрович коротко кивнул, хотя жена стояла к нему спиной и видеть этого жеста не могла. Голос его прозвучал глухо и хрипло, как это бывает после долгого молчания.

— Ладно, — вымолвил он. — Холодильник новый, тот, что в прошлом году в кредит брали, оставь себе. У него уплотнительная резинка на дверце плотнее прилегает, продукты дольше свежими стоят. Я себе на базе подержанный какой-нибудь присмотрю, по объявлению. Мне много места не надо. Пачка пельменей, батон хлеба да пакет кефира — много ли места в морозилке займут? Одному-то много не требуется.

Они разговаривали так, будто обсуждали будничный план ремонта или закупку рассады на весну. В их голосах не было ни злобы, ни крика, ни тех взаимных упреков, которые были досуха выжаты и выплаканы за последние полгода. Решение разойтись окончательно созрело не в один миг. Оно нарастало медленно и неуклонно, как серый мох на северной стороне старого камня. Сначала разъехались дети: сын обосновался в Подмосковье, дочь улетела к мужу на север. Они звонили по выходным, и в трубке всегда звучало бодрое и поверхностное: «Ну, как вы там, старики? Молодцы, держитесь, не болейте». А держаться, как выяснилось, было уже не за что. Общие цели исчезли, остались только общие метры и общие вещи.

Вера Николаевна медленно подошла к книжному шкафу, занимавшему почти всю стену в большой комнате. Это была их общая гордость — домашняя библиотека. Книги в потертых тканевых переплетах, собрания сочинений классиков, купленные еще в те времена, когда за хорошим томиком нужно было охотиться, месяцами сдавать макулатуру в приемные пункты и стоять в многочасовых очередях.

— Чехова я возьму, — она осторожно коснулась пальцами корешка синего тома. — Помнишь, как в восемьдесят девятом году в Горьком мы его доставали? Дождь тогда лил такой же нудный, как сегодня, а мы обернули книги в три слоя старых газет и два целлофановых мешка, прятали под куртками, когда бежали до вокзала. Ты еще тогда простудился сильно, горло перехватило, неделю с температурой под тридцать девять лежал, а я тебе клюквенный морс варила.

Николай Петрович встал со скрипучего стула и подошел ближе к шкафу. Знакомый запах старой бумаги, книжной пыли и чего-то очень домашнего, родного ударил в нос. Он посмотрел на ряды книг, которые они вместе расставляли по алфавиту еще в своей первой квартире.

— Бери, конечно, — согласился он. — А Шолохова мне оставь. «Тихий Дон» я как раз перечитывать начал. Там про землю, про казачью долю... про жизнь настоящую, тяжелую много правды написано. Сейчас такого не сочиняют, всё больше выдумки какие-то.

Они начали методично снимать книги с полок. Квартира, до этого момента казавшаяся обжитой и теплой, на глазах начала терять свой привычный вид. Обнажались светлые, прямоугольные пятна на обоях в тех местах, где раньше плотно стояли шкафы и висели картины. В углах, куда десятилетиями не заглядывала швабра, начала скапливаться густая серая пыль. Каждый предмет, который они снимали с места и укладывали в картонные коробки из-под бытовой техники, тянул за собой длинный шлейф воспоминаний.

— Сковородку вот эту, чугунную, тяжелую, ты не бери, — Николай Петрович заглянул в нижний кухонный шкаф, где в стопку были сложены кастрюли. — Она к руке привыкла, но весит прилично. У тебя суставы на погоду ныть начинают, не поднимешь ты её одной рукой, когда полная будет. Забирай себе тефлоновую, она легкая, современная. А эту я заберу. На ней картошка с луком всегда лучше зажаривается, с хрустящей корочкой. Ты же знаешь, я только такую и признаю.

— Ладно, пусть будет так, — тихо отозвалась Вера, складывая полотенца в стопку. — Но тогда миксер мой. И блинницу электрическую я заберу. Ты блины всё равно сам печь не станешь, поленишься тесто заводить. Будешь в кулинарии за углом готовые покупать, резиновые, я же тебя насквозь вижу.

Они делили всё: алюминиевые ложки, столовые вилки, эмалированные кастрюли, махровые полотенца и даже старые шерстяные пледы. Обычные бытовые предметы, на которые раньше никто не обращал внимания, вдруг приобрели невероятную значимость. Каждый раз, когда рука Николая или Веры тянулась к вещи, в голове мгновенно всплывал четкий кадр из прошлого. Вот этот набор тарелок с тонкой синей каймой — подарок Верыной матери на десятилетие их свадьбы. Две тарелки из набора давно разбились, когда сын еще маленьким был, остальные остались целы. Теперь их нужно было разделить поровну: три тебе, три мне. Но осталась одна лишняя, седьмая тарелка, глубокая, для супа. Она так и осталась лежать на середине кухонного стола, как символ того, что поровну всё равно не получится.

— Эту куда денем? — коротко спросил Николай, указывая на тарелку.

— Оставь здесь пока. Кто-нибудь из нас разобьет со временем, дело нехитрое, — Вера Николаевна резко отвернулась к окну, чтобы муж не заметил, как дрогнули её губы.

К полудню большая часть коробок была плотно заклеена широким коричневым скотчем. Квартира стала напоминать склад или вокзальный зал ожидания. Звуки в пустых комнатах стали гулкими, чужими, каждый шаг по старому паркету отдавался коротким эхом. Оставался последний пункт их негласного договора, тот самый, которого не было и не могло быть в тетрадном списке.

В углу большой комнаты, прямо у выхода на балкон, стоял огромный фикус. Он рос в тяжелой, массивной керамической кадке, которую Николай Петрович когда-то, лет двадцать пять назад, привез из долгой командировки в Среднюю Азию. Кадка была старой, с заметной косой трещиной по борту, которую Николай тогда же аккуратно заделал густым серым цементом. Фикус был почти в человеческий рост, с мясистыми, темно-зелеными глянцевыми листьями.

— Фикус как будем делить? — Николай подошел к растению и коснулся шершавого ствола. — В легковую машину он не влезет, ветки поломаем. Да и куда тебе в твою новую съемную однушку такую махину тащить? Там и так места нет, одни коробки твои всё займут.

— Я его здесь не оставлю, — с неожиданной твердостью в голосе отрезала Вера. — Он при мне вырос. Я его из крохотной веточки выходила, когда он сохнуть начал сразу после нашего переезда в эту квартиру. Помнишь, как он листья сбрасывал, голый стоял? Я его специальными растворами отпаивала, каждый лист по утрам мокрой марлей протирала, чтобы пыль не забивала поры.

— Так и я его поливал не меньше твоего! — вдруг заспорил Николай, и в его голосе впервые за утро прорезались нотки раздражения. — Каждую субботу, когда ты на суточном дежурстве в больнице была, я ведро воды отстаивал. Землю ему рыхлил старой вилкой, удобрения в цветочном магазине на углу покупал, самые дорогие. Он здесь стоит, к этому углу привык, к утреннему свету из окна. Если его сейчас дергать, возить по холоду, он точно все листья сбросит и засохнет через две недели. Жалко ведь растение, живое оно.

Они стояли друг против друга по разные стороны зеленого куста. Николай Петрович посмотрел на свои руки — натруженные, с заскорузлыми пальцами и старыми шрамами от работы с деревом и металлом. Этими руками он когда-то строил их общую дачу, чинил вечно текущие краны, укачивал по ночам детей. И эти же самые руки сейчас должны были физически разрушить то, что созидалось три десятка лет.

— Давай пересадим, — предложил Николай после долгой паузы. — Возьмем нож, аккуратно отделим часть корня с молодым побегом. Будет у тебя свой цветок на новом месте, а у меня здесь — свой останется. У меня и нож есть специальный, острый, садовый.

— Нельзя его сейчас делить, Коля, — Вера Николаевна подошла ближе и нежно провела ладонью по крупному листу. — Не время сейчас. Погибнет он, не выдержит. Весна на пороге, у него сокодвижение началось. Если сейчас корень по живому резать, сок вытечет, и всё — конец дереву. Не выживет оно после такой дележки.

Николай замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне методично капает вода из старого смесителя. Он посмотрел на коробки в коридоре. На каждой из них была надпись черным маркером: «Кухня», «Библиотека», «Инструменты». Всё было рассортировано, учтено, упаковано и готово к окончательной отправке в небытие. Но здесь, у этого старого фикуса, их отлаженная система раздела дала сбой.

— Слышишь, — негромко сказал Николай, — дождь вроде как кончился. Не стучит больше по отливу.

Вера подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Тучи действительно понемногу расходились, и бледное, неяркое мартовское солнце осветило мокрые жестяные крыши соседних пятиэтажек и грязный, в рытвинах, асфальт во дворе. Косой луч света упал прямо на фикус, и его листья мгновенно заблестели, словно их покрыли лаком.

— Знаешь что, Вера, — Николай Петрович решительно отошел от дерева и направился на кухню. — Иди ставь чайник. Настоящий давай заварим, индийский, со слоном на пачке, который в буфете лежал. Не хочу я больше эти твои пакетики бумажные пить, от них только изжога одна.

— Зачем чай-то сейчас? — удивилась Вера, поворачиваясь к нему. — Грузчики через полчаса позвонят, машина же на два часа заказана. Надо сумки к дверям выносить, чтобы время не терять.

— Позвонят — скажу, чтоб обратно в парк ехали. Или чтоб завтра приходили. Или вообще через месяц. Нельзя так, Вера. По-живому ведь режем, как ты сама сказала. Я на этот фикус смотрю, на корни эти, и понимаю: если его сейчас разрезать, то и от нас с тобой ничего не останется. Одна пустота будет в разных квартирах.

Николай Петрович подошел к плиткам, чиркнул спичкой и зажег конфорку. Пламя вспыхнуло ровным синим кольцом. Он выключил плиту, когда вода закипела, и отодвинул тяжелую сковороду на край. В воздухе стоял густой, плотный запах жареного лука и горячего масла — самый обычный, до боли знакомый домашний запах, который мгновенно заполнил все пустые углы квартиры. Вера Николаевна молча достала из коробки те самые две уцелевшие тарелки с синей каймой и положила на стол вилки из нержавейки.

Они ели молча, глядя в окно на просыхающий асфальт. Машина грузчиков так и не приехала — Николай Петрович просто сбросил входящий звонок, а потом и вовсе выключил мобильный телефон, положив его экраном вниз на подоконник. Коробки в коридоре, обмотанные липкой лентой, теперь казались случайным хламом, оставленным какими-то посторонними людьми в их общем доме.

Вера Николаевна допила чай и внимательно посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни восторженной радости, ни внезапно вспыхнувшей страсти. В нем была только глубокая, вековая усталость и спокойное, взвешенное принятие того факта, что за тридцать лет они стали друг для друга такой же неотъемлемой частью быта, как этот дубовый стол, как эти стены с выцветшими обоями и как тот самый фикус в углу.

— Пойду землю соберу под фикусом, — тихо проговорила она, медленно вставая из-за стола. — Рассыпалась немного у кадки, когда мы её двигать пытались. Нехорошо это, когда земля на полу лежит. Непорядок.

Николай Петрович кивнул и начал неторопливо собирать грязную посуду в мойку. Он прекрасно понимал, что завтра утром они снова могут начать ворчать друг на друга по мелочам, вспоминать старые обиды или спорить из-за незакрытого тюбика зубной пасты. Но это всё и была их жизнь — настоящая, сложная, порой корявая, со всеми её неизбежными трещинами, сколами и шрамами.