Анна и Анечка

Мы с Анечкой всегда согласовывали наши дежурства. Каждая совместная смена была для меня праздником, а не жутким хождением по минному полю, где каждый пациент мог выдумать любую жалобу, лишь бы вырвать лишнюю каплю внимания у измотанного персонала. В Анечке была редкая, ослепляющая страсть; она обладала удивительным умением дарить всю себя без остатка. В эти ночи больничные стены переставали давить, и на смену сухому профессионализму приходило нечто живое и подлинное. Это было наше общее содержание, скрытое от лишних глаз.
Но в ту ночь дверь ординаторской распахнулась без стука.
На пороге стояла она. Вторая — абсолютная, пугающе точная копия Анечки. Те же черты лица, тот же изгиб плеч. Но её халат был накрахмален до хруста, а в глазах застыл холодный блеск инструкции. Она не кричала и не обличала нашу страсть. Она просто вошла и заняла пространство, вытесняя оригинал самим фактом своего присутствия. Под этим невозмутимым напором живая Анечка вздрогнула и растворилась в тенях, не в силах противостоять этой ледяной правоте. Она исчезла окончательно, и её было не найти.
Копия заняла место оригинала с хозяйской уверенностью. Её руки легли мне на плечи — жест был технически безупречным. Она начала обнимать и целовать меня, имитируя близость с пугающей точностью. Я подчинился этой инерции, парализованный её внезапным законным правом распоряжаться моим временем и телом.
Но как только я попытался дойти до сути, меня прошило ледяное разочарование. Там, где должно было быть завершение страсти, не было ничего. Гладкая, мертвая поверхность. Стерильная пустота.
— Я выгоню эту ****ь из клиники, — проговорила она тихо, и её голос был похож на шипение змеи. — Руководство постановило: всех таких, как Анечка, выгнать и заменить их нами. Чистыми и спокойными. Ты можешь свои смены проводить спокойно, без излишних страстей. Все проверено и алгоритмизировано. А наши отношения будут всегда чистыми. Или ты против?
Она знала, что регламент сильнее каких-то там влажных утех. Копия Анечки продолжала свои механические ласки, глядя на меня с чувством неоспоримого превосходства. Она была безупречной формой, которая добилась власти без единого лишнего слова, но так и осталась бесплодной, не способной дать ни капли той радости, ради которой я ждал этих дежурств. В её «чистоте» не было жизни — только торжество алгоритма над человеком.