Два физика - два мира

Напились как-то два физика в буфете Института Теоретических Недоразумений.

Буфет был старый, академический. Высокие окна мутнели от зимнего света. На кафельной стене висело объявление: «Пирожки с капустой не квантовать». Под ним стоял самовар, не работавший с 1987 года, но по-прежнему уважаемый за вклад в отечественную термодинамику.

Один физик, Аркадий Львович, был релятивист. Носил галстук с уравнениями Эйнштейна и смотрел на людей так, словно лично отвечал за кривизну пространства-времени, во всяком случае в пределах института.

Другой, Семён Моисеевич, был квантовик: маленький, нервный, принципиально неопределённый. Его нередко встречали сразу в двух местах, и в обоих он занимал денег.

Начали культурно. Выпили за грант, за рецензию, за то, чтобы рецензенту хоть раз пришлось объяснить собственные замечания. Семён Моисеевич хотел сказать «ответить за базар», но сдержался: не уподобляться же.

Закусили бутербродами с синтетической ветчиной. Бледная ветчина чуть светилась по краям и отдавала отчётом о проделанной работе.

- Вот ведь, - Семён Моисеевич повертел бутерброд. - У Мельникова-Печерского стерлядь, визига, молоки, расстегаи. А у нас пищевой объект неопределённого происхождения.

- Не надо драматизировать. Просто вещество в слабом гравитационном поле.

- Какое там вещество?.. Функция распределения по бедности.

Выпили ещё. К третьей рюмке добрались до Вселенной.

- Ты кто такой? - спросил Аркадий Львович, поправляя галстук.

- Я? Человек маленький, но вероятностный. Меня сразу всего измерить нельзя.

- Не морочь мне голову суперпозицией. У меня геометрия. Пространство-время. Всё гладко, строго, с тензором.

- Гладко у него! Это у тебя от бедности приборов гладко. Подойди ближе: всё дрожит, флуктуирует, просит грант.

- А ты кто такой, чтобы у меня пространство флуктуировало?

- А ты кто такой, чтобы у меня вакуум не весил?

Оба замолчали.

Вопрос был нехороший. По расчётам Семёна Моисеевича, вакуум весил столько, что буфету полагалось немедленно схлопнуться в сингулярность вместе с кассой, тётей Зиной и вчерашней селёдкой под шубой.

Буфет, однако, не схлопывался. Даже расширялся: к стойке подходили новые сотрудники, брали чай, спорили о командировочных и исчезали в коридорах, как частицы в камере Вильсона.

- Вот она, ваша квантовая безответственность, - Аркадий Львович ткнул вилкой в тарелку. - Ты насчитал сто двадцать порядков, а мне потом Вселенную искривлять.

- А ты информацию в чёрную дыру спрятал и делаешь вид, что так и было.

- Ничего я не прятал. Она за горизонтом.

- У вас, геометров, всё за горизонтом. Деньги, ответы, информация. А как испаряться, так Хокинг виноват.

Аркадий Львович побагровел.

- Молодой человек, - начал он, хотя Семён Моисеевич был старше его на две кафедры, - вы не понимаете главного. Гравитация - не сила.

- А что же?

- Форма приличия пространства.

- Пространство у него приличное! А тёмная материя почему по ночам ходит?

- Какая материя?

- Тёмная. Никто её не видел, а без неё галактики вращать боятся.

- Это недоучтённая геометрия, - с достоинством ответил Аркадий Львович.

- Ага, поймали! У меня вакуум весит - ошибка расчёта. У тебя галактика не сходится - геометрия в пальто.

Тут едва не подрались.

Аркадий Львович первым принял стойку. Это далось ему нелегко: пространство-время вокруг уже приобрело выраженную кривизну. Семён Моисеевич тоже встал, но не весь сразу. Сначала как корпускула, потом как волна: приподнялся и задержался над стулом, оставляя за собой право оказаться сидящим.

- Я вам сейчас покажу, где у вас горизонт событий.

- А я вам покажу, что бывает с наблюдателем, когда он лезет в систему.

Из-за стойки на них посмотрела буфетчица. Звали её Зинаида Петровна; в институте говорили «тётя Зина». Только директор звал её Зинаидой, когда хотел получить чай без очереди.

- Мужчины, сядьте оба. У меня тут люди едят.

Голоса она не повысила. Физики повернулись к ней с тем видом, с каким развитая цивилизация обращается к недофинансированному коммунальному хозяйству.

- Зинаида Петровна, у нас научный спор.

- Вижу. Только руками не машите. Спор у вас, а стаканы мои.

- Позвольте, речь идёт о структуре реальности, - вмешался Семён Моисеевич.

- Структура у вас каждый день одна. Сначала берёте, потом спорите. Потом забываете, кто платил, кто не платил, чей стакан на чьей тарелке.

- К физике это отношения не имеет, - сухо заметил Аркадий Львович.

- Имеет. У вас всё имеет. Один говорит: всё тянет. Другой: всё дрожит. А я говорю: где взяли, туда и положите. Тогда и тянуть не будет, и дрожать перестанет.

Физики притихли.

- И ложки не перекладывайте. Потом не разберёшь, где чья.

Семён Моисеевич медленно опустился на стул.

- Аркадий Львович, она ведь сейчас закон сохранения ввела.

- Больше того. Связала локальное положение тела с глобальным порядком системы.

Они с уважением посмотрели на Зинаиду Петровну. Ближе неё к единой теории поля пока никто не подходил.

- У вас всё отдельно, - продолжала она. - У одного пространство, у другого частицы, у третьего командировка не подписана. А у меня отдельно ничего не бывает. Стакан отдельно - недостача. Тарелка по частям - бой. Один человек отдельно, а за ним вон очередь стоит. Всё за всё держится.

Они слушали покорно. Зинаида Петровна их отчитывала, но попадала туда, куда оба много лет не могли добраться формулами.

Она сняла со стойки чайник, заглянула внутрь и с досадой поставила обратно.

- Опять пустой. Только ведь налила.

- Подождите, - Семён Моисеевич ещё не вполне пришёл в себя. - То есть чай был?

- Был.

- А теперь нет?

- Теперь нет.

- Но самого перехода чая никто не видел. Мы наблюдаем лишь начальное и конечное состояния чайника.

- А я наблюдала, как вы его выпили.

Аркадий Львович осторожно поднял стакан, посмотрел на донышко.

- Тут ещё ненулевая величина.

- Это мыть пора.

Семён Моисеевич разглядывал пустой чайник: не годится ли для экспериментальной установки? Под такую, пожалуй, можно получить грант.

- Эволюция состояния, - пробормотал он, примеряя заголовок статьи.

- Космологическая постоянная столовой, - поправил Аркадий Львович.

Тётя Зина налила им ещё чаю. Чай был слабый, но гравитировал. Ложка стояла в стакане под углом; Аркадий Львович тут же объяснил это локальным искривлением учреждения.

- А скажите, Зинаида Петровна, - осторожно начал он, - тёмная материя, по-вашему, существует?

- Конечно. В холодильнике третий лоток слева. Никто не знает, что там, но место занимает.

Семён Моисеевич хлопнул по столу.

- Гениально! Невидимый компонент, влияющий на динамику системы. И с обычным веществом плохо взаимодействует.

- И не светится, - добавил Аркадий Львович.

- Особенно в бухгалтерии, - отозвалась тётя Зина и сама задумалась.

Выпили чай. Потом ещё по маленькой, уже за единство природы.

- Всё-таки мы, может, и не враги, - смягчился Семён Моисеевич.

- Конечно. У вас микромир, у нас приличные масштабы.

- Приличные! Как только масштаб приличный, сразу недостающая масса, сингулярность и горизонт, за которым ничего не видно.

- Зато у вас всё видно, пока не посмотришь.

Задумались.

Тётя Зина принесла счёт. Сумма превзошла ожидания.

- Наблюдатель вмешался в систему, - заметил Семён Моисеевич.

- Это уже сильная гравитация, - Аркадий Львович не отрывался от цифры.

- Платить будете?

Физики переглянулись.

- Видите ли, деньги у нас в суперпозиции между «есть» и «будут после аванса», - начал Аркадий Львович.

- А аванс за финансовым горизонтом событий, - подхватил Семён Моисеевич.

Тётя Зина молча достала журнал долгов. Толстый, чёрный, необычайно тяжелый, стертый по углам почти до округлости, он, по-видимому, содержал всю информацию о Вселенной.

- Запишем.

- Информация не должна исчезать, - обречённо согласился Семён Моисеевич.

- Она не исчезнет.

Тётя Зина сказала это так многообещающе, что Аркадий Львович невольно вжал седую голову в плечи.

- Голографический принцип?

- Пеня.

Тут обоим стало ясно: фундаментальная теория давно построена. Просто изложена она в тяжелой черной буфетной тетради, а не в Physical Review Letters.

Из института вышли поздно вечером. Над городом висела Луна, холодная и бессмысленная, как заключение экспертного совета. Сквозь снег светили фонари. Издали пространство казалось гладким; вблизи состояло из луж, окурков, старых грантовых обещаний и следов ботинок.

- Знаете, Аркадий Львович, - Семён Моисеевич застёгивал пальто, - может, Вселенная и правда устроена проще.

- Как?

- Всё тяжёлое падает в кассу. Всё лёгкое улетает в отчётность.

Аркадий Львович подумал, кивнул.

- А всё непонятное в холодильнике называют тёмной материей.

Они пошли к метро, слегка покачиваясь: один по геодезической, другой по амплитуде вероятности. За ними, в окне буфета, тётя Зина гасила свет.

На двери осталось объявление:

«Завтра: рассольник. Разговоров о квантовой гравитации не разводить до оплаты предыдущих».