Два физика - два мира

Напились как-то два физика в буфете Института Теоретических Недоразумений.

Буфет был старый, академический, с высокими окнами, мутными от зимнего света, с кафельной стеной, на которой висело объявление: «Пирожки с капустой не квантовать».
Под объявлением стоял самовар, не работавший с 1987 года, но всеми уважаемый за вклад в отечественную термодинамику.

Один физик был релятивист. Звали его Аркадий Львович. Он носил галстук с уравнениями Эйнштейна и смотрел на людей так, словно лично отвечал за кривизну пространства-времени - по крайней мере, в пределах института.

Другой был квантовик. Звали его Семён Моисеевич. Он был человек маленький, нервный и принципиально неопределённый: в институте его часто встречали сразу в двух местах, и в каждом он занимал денег.

Сначала они выпили культурно: за грант, за рецензию, за то, чтобы рецензенту однажды самому пришлось объяснить собственные замечания, причем с уст Семёна Моисеевича чуть было не сорвалось „ответить за базар“, но он решил не уподобляться.

Потом закусили бутербродами с синтетической ветчиной. Ветчина была бледная, слегка светилась по краям и имела вкус отчёта о проделанной работе.

- Вот, - сказал квантовик, разглядывая бутерброд. - Раньше у Мельникова-Печерского стерлядь, визига, молоки, расстегаи. А теперь у нас пищевой объект неопределённого происхождения.
- Не надо драматизировать, - сказал релятивист. - Это просто вещество в слабом гравитационном поле.
- Это не вещество, - сказал квантовик. - Это функция распределения по бедности.

Выпили ещё.

К третьей рюмке разговор перешёл на Вселенную.
- Ты кто такой? - спросил релятивист, поправляя галстук.
- Я? - сказал квантовик. - Я человек маленький, но вероятностный. Меня сразу всего измерить нельзя.
- Не морочь мне голову суперпозицией, - сказал релятивист. - У меня геометрия. У меня пространство-время. У меня всё гладко, строго и с тензором.
- Гладко у него, - презрительно сказал квантовик. - Это у тебя от бедности приборов гладко. Подойди ближе - всё дрожит, флуктуирует и просит грант.
- А ты кто такой, чтобы у меня пространство флуктуировало?
- А ты кто такой, чтобы у меня вакуум не весил?

Они замолчали.

Вопрос был нехороший. Вакуум, по расчётам Семёна Моисеевича, весил столько, что буфет должен был немедленно схлопнуться в сингулярность, вместе с кассой, тётей Зиной и вчерашней селёдкой под шубой.

Но буфет не схлопывался. Наоборот, он расширялся: к стойке подходили новые сотрудники, брали чай, спорили о командировочных и исчезали в коридорах, как частицы в камере Вильсона.

- Вот, - сказал релятивист, тыча вилкой в тарелку. - В этом вся ваша квантовая безответственность. Ты мне насчитал сто двадцать порядков, а мне потом Вселенную искривлять.
- А ты мне, - сказал квантовик, - спрятал информацию в чёрную дыру и делаешь вид, что так и было.
- Ничего я не прятал. Она за горизонтом.
- Это у вас, геометров, всё за горизонтом. Деньги за горизонтом. Ответы за горизонтом. Информация за горизонтом. А как испаряться - так Хокинг виноват.

Релятивист побагровел.

- Молодой человек, - сказал он, хотя квантовик был старше его на две кафедры, - вы не понимаете главного. Гравитация - это не сила.
- А что же это?
- Это форма приличия пространства.
- Пространство у него приличное! - закричал квантовик. - А почему тогда тёмная материя по ночам ходит?
- Какая материя?
- Тёмная. Которую никто не видел, но все боятся без неё галактики вращать.
- Это не материя, - сказал релятивист с достоинством. - Это недоучтённая геометрия.
- Ага! - сказал квантовик. - Поймали. Когда у меня вакуум весит - это ошибка расчёта. А когда у тебя галактика не сходится - это геометрия в пальто.

Тут до драки чуть не дошло.

Аркадий Львович первым принял стойку. Это было трудно, потому что пространство-время вокруг него уже имело выраженную кривизну. Семён Моисеевич тоже встал, но не весь сразу: сначала как корпускула, потом как волна, то есть он как бы привстал, но не окончательно, словно оставлял за собой право оказаться сидящим.

- Я вам сейчас покажу, где у вас горизонт событий, - сказал релятивист.
-  А я вам покажу, что бывает с наблюдателем, когда он лезет в систему, - сказал Семён Моисеевич.

Из-за стойки на них посмотрела буфетчица. Звали её Зинаида Петровна, но в институте почти все говорили “тётя Зина”, кроме директора, который говорил “Зинаида”, когда хотел получить чай без очереди.

- Мужчины, - сказала она, не повышая голоса, - сядьте оба. У меня тут люди едят.

Физики повернулись к ней с тем видом, с каким развитая цивилизация поворачивается к недофинансированному коммунальному хозяйству.

- Зинаида Петровна, - сказал Аркадий Львович, - у нас научный спор.
- Вижу, - сказала она. - Только руками не машите. У вас спор, а стаканы мои.
- Позвольте, - сказал Семён Моисеевич. - Речь идёт о структуре реальности.
- Структура у вас каждый день одна, - сказала Зинаида Петровна. - Сначала берёте, потом спорите, потом забываете, кто платил, кто не платил, и чей стакан на чьей тарелке стоит.
- Это не имеет отношения к физике, - сухо сказал Аркадий Львович.
- Имеет, - сказала Зинаида Петровна. - У вас всё имеет. Один говорит: всё тянет. Другой говорит: всё дрожит. А я вам говорю: где взяли, туда и положите. Тогда и тянуть не будет, и дрожать перестанет.

Физики замолчали.

- И ложки не перекладывайте, - добавила она. - А то потом никто не знает - где чья.

Семён Моисеевич медленно сел.

- Аркадий Львович, - сказал он примирительно, - она сейчас фактически ввела закон сохранения.
- Не только, - сказал релятивист. - Она связала локальное положение тела с глобальным порядком системы.
Они посмотрели на Зинаиду Петровну с уважением.

Перед ними стоял человек, который ближе всех подошёл к единой теории поля.

- У вас, - продолжила Зинаида Петровна, - всё отдельно. У одного пространство, у другого частицы, у третьего командировка не подписана. А у меня отдельно ничего не бывает. Стакан отдельно - уже недостача. Тарелка по частям - уже бой. Человек один отдельно, а уже очередь вон стоит. Всё за всё держится.

Физики покорно слушали.

Сказано это было не для них, а против них. Но почему-то попало ровно туда, куда они оба уже много лет не могли попасть формулами.

Зинаида Петровна тем временем сняла со стойки чайник, заглянула внутрь и недовольно поставила обратно.
- Опять пустой, - сказала она. - Только налила ведь.
- Подождите, - сказал Семён Моисеевич, ещё не выйдя из оцепенения. - То есть чай был?
- Был.
- А теперь его нет?
- Теперь его нет.
- Но ведь никто не видел самого перехода чая, - сказал Семён Моисеевич. - Мы наблюдаем только начальное и конечное состояние чайника.
- А я наблюдала, что вы его выпили, - сказала Зинаида Петровна.
Аркадий Львович осторожно поднял стакан и посмотрел на донышко.
- Там ещё есть ненулевая величина.
- Это не величина, - сказала Зинаида Петровна. - Это мыть пора.

Семён Моисеевич посмотрел на пустой чайник так, будто приценивался, а не сделать ли из него экспериментальную установку для получения гранта.

- Эволюция состояния, - пробормотал квантовик, прикидывая заголовок научной статьи.
- Нет, - сказал релятивист. - Космологическая постоянная столовой.

Тётя Зина налила им ещё чаю. Чай был слабый, но гравитировал. Ложка в стакане стояла под углом, что Аркадий Львович немедленно объяснил локальным искривлением учреждения.

- А вот скажите, Зинаида Петровна, - осторожно начал он, - как вы думаете, тёмная материя существует?
- Конечно, существует, - сказала тётя Зина. - У меня в холодильнике третий лоток слева. Никто не знает, что там, но место занимает.
Семён Моисеевич хлопнул ладонью по столу.
- Гениально! Невидимый компонент, влияющий на динамику системы!
И добавил - и плохо взаимодействует с обычным веществом....
- И не светится, - добавил релятивист.
- Особенно в бухгалтерии, - сказала тётя Зина растерянно.

Они выпили чай. Потом ещё по маленькой - уже не за грант, а за единство природы.
- Всё-таки, - сказал квантовик, смягчившись, - может, мы не враги.
- Конечно, не враги, - сказал релятивист. - Просто у вас микромир, а у нас приличные масштабы.
- Приличные масштабы! - фыркнул квантовик. - Как только у вас масштаб приличный, так сразу недостающая масса, сингулярность и горизонт, за которым ничего не видно.
- А у вас зато всё видно, пока не посмотришь.

Они задумались.

Тётя Зина принесла счёт. Счёт оказался больше, чем ожидалось.
- Вот, - сказал квантовик. - Наблюдатель вмешался в систему.
- Нет, - сказал релятивист, глядя на цифру. - Это уже сильная гравитация.
- Платить будете? - спросила тётя Зина.
Физики переглянулись.
- Видите ли, - начал Аркадий Львович, - деньги у нас находятся в состоянии суперпозиции между “есть” и “будут после аванса”.
- А аванс, - подхватил Семён Моисеевич, - расположен за финансовым горизонтом событий.

Тётя Зина молча достала журнал долгов. Журнал был толстый, чёрный, в клеточку и, по-видимому, содержал всю информацию о Вселенной.

- Запишем, - сказала она.

- Информация не должна исчезать – обреченно согласился квантовик.
- Она не исчезнет, - сказала тётя Зина многообещающе.
Релятивист посмотрел на журнал с уважением.
- Голографический принцип, - предположил он.
- Пеня, - поправила тётя Зина.

И тут оба физика окончательно поняли, что настоящая фундаментальная теория давно построена, просто изложена не в „Physical Review Letters“, а в буфетной тетради в клеточку.

Они вышли из института поздно вечером.
Над городом висела Луна, холодная и бессмысленная, как заключение экспертного совета. Фонари светили сквозь снег. Пространство было гладким только издали; вблизи оно состояло из луж, окурков, старых грантовых обещаний и следов ботинок.

- Знаете, Аркадий Львович, - сказал квантовик, застёгивая пальто, - может быть, Вселенная и правда устроена проще.
- Как?
- Всё тяжёлое падает в кассу. Всё лёгкое улетает в отчётность.

Релятивист подумал и кивнул.
- А всё непонятное в холодильнике называют тёмной материей.
Они пошли к метро, слегка покачиваясь: один по геодезической, другой по амплитуде вероятности. За ними в окне буфета тётя Зина гасила свет.

На двери осталось объявление:
«Завтра: рассольник.; Всякие разговоры о квантовой гравитации не разводить до оплаты предыдущих».