Я утоплю вас в своей нежности. Подстава

Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая за ним, я волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди. Начинался мандраж. Я с нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то! Он повис на двери и принялся орать:
— Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.
Я поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка. Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и закурили. Сытость немного сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что где-то маячит возможный исход.
________________________________________
— Ладно. Я немного сигарет с собой возьму, пакет тебе оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил меня сосед и вновь направился к дверям.
Следующая истерика подзатянулась — менты вообще не реагировали на его крики. Правда, через двадцать минут к камере подошел Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут он лишь хрипел. Я не выдержал:
— Вы убьёте его!
— Завали ****о, насильник, — не поворачиваясь ко мне, кинул усатый.
И я... заткнулся. Потому что это определение задавило во мне остатки личности. Однако они всё же перестарались, и укоризненно покачав головой, пришедший дежурный всё же вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие через пятнадцать минут молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.
Наедине с собой, ужасной, непонятной, безысходной ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина, беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.
Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры. Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали, протестовали, затихали, слезно просили в туалет, засыпали, а я был вынужден один фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было зацепиться. Всё потеряло смысл. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все возможные связи, потеряно прежнее значение всего.
Угнетало ощущение бессилия. Ты не можешь повлиять ни на что, пока система не осуществит всё, что запланировано схемой, инструкцией, законом. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать: «Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза», этот мир неожиданно утратил свою реальность. И ты сидишь совершенно голый, беззащитный, ссущийся от страха под аналитическим взглядом чертовой ментовской машины.
Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз я так же, почти счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного заново. Теперь же, Алексей, ты перед железобетонной стеной, перед которой есть прошлое, но будущего нет.
Полудрема... состояние полуотключки... хорошо... девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, до конца не понимаю, что они видят. На пороге — Здоровяк.
________________________________________
— Пойдем.
Я вскакиваю. Озноб от возможных неприятных неожиданностей.
— Куда?
— Повернись, — игнорируя мой вопрос, Здоровяк держит в руках наручники.
— Который час, хоть скажи?!
— Полдесятого.
Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо мной еще не издевалось. Я в полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А оказывается...
Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из дежурки в общий коридор. Повезут меня куда-то, что ли? Экспертиза? Какая может быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрящая на меня без страха, скорее с любопытством. Меня проводят перед ними, доводят до входной двери, останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный). Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет меня за наручники.
________________________________________
— Пошли.
Возвращаемся обратно.
— Что это было?! — злюсь, не понимая, я.
— Позже поедем.
— Куда?
Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру.
— Стоп! — говорю, вспомнив, что у меня разбито всё лицо. — Я хочу в туалет.
Здоровяк отводит меня. Я моюсь, оправляюсь, становится полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на «шубу», закурил. И куда меня хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?
...****ь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели специально перед ребенком, чтобы она смогла меня опознать потом... Суки!!! Ведь при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы. Теперь у меня окончательно все надежды на возможное освобождение отпали. Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.