Быть мальчиком

Чарльз Дадли Уорнер (1897г.)

перевод с английского

Одна из лучших вещей в мире - это быть мальчиком. Для этого не нужен опыт, хотя, чтобы быть мальчиком хорошим, некоторая сноровка все же нужна. Но вся беда в том, что длится это счастливое время весьма недолго и увы! быстро проходит. Едва ты привыкаешь к тому, что ты мальчик, ты уже вовсе не мальчик. На тебя сваливается куча забот, и прежних детских радостей как не бывало. И все же каждый мальчик спит и видит во сне, что он наконец-то стал взрослым, и все запреты, которыми докучали ему в детстве, отныне исчезли. Конечно, здорово, будучи мальчиком, запрягать в ярмо молодых телят, так, словно ты настоящий погонщик волов, но едва ли отыщется на ферме хоть один мальчик, который не мечтает впрячь туда взрослого вола, будто бы он и сам уже взрослый. В самом деле, какое это счастье, когда ему, мальчику, впервые дают в руки длинный кнут и разрешают вести волов, и он идет с ними рядом, размахивая кнутом, и вопит на всю округу: “А ну, Бак!”, “Ого-го, мой Золотой!”, “Эй ты, Светляк!” – и прочее в том же духе, пока лицо его не становится красным от усердия, а все соседи на полмили вокруг не начинают подумывать, уж не случилось ли там чего... Был бы я мальчиком, я скорее всего предпочел бы в свой день рождения погонять волов, а не сидеть за праздничным столом, хотя и не уверен в этом. Счастливейшим днем в моей жизни стал тот день, когда я, будучи совершенно один, сидел на передке телеги, запряженной волами, и вез на винную мельницу целую кучу яблок. Я был еще очень маленьким, и я лишь чудом не свалился тогда с телеги и не попал под ее широкие колеса. Ничто не могло бы заставить мальчика, который хотя бы иногда смотрит на себя в зеркало, расплющиться в лепешку от гордости за то, что его переехало широкое колесо телеги – кроме самого колеса* (игра слов: feel flatter: 1) чувствовать ликование; 2) буквально: чувствовать себя расплющенным) … Во всяком случае, я о таких мальчиках не слышал, да и вряд ли когда-нибудь услышу. Как я уже сказал, для меня это был великий день. Не помню, однако, чтобы это хоть сколько-нибудь заботило волов. Они медленно брели по дороге, неуклюжа, но с достоинством переставляя свои ноги, помахивали хвостами прямо у меня перед носом и упрямо сворачивали то к одной обочине, то к другой, пленяемые тамошним изобилием сочных пучков травы. И тогда – “Я, Юлий Цезарь, пришел к вам!” С вашего позволения я нескромно воспользуюсь здесь этой великой цитатой, чего вам никогда бы не позволил. Я, конечно не слышал, чтобы Юлий Цезарь сам когда-нибудь перегонял скот, но он без сомнения должен был частенько видеть, как крестьяне из Кампаньи, горланящие на всю округу все те же «ого-го!..», «а ну!..», «эй ты!..», гонят свою скотину мимо Форума (горланили они, конечно, на латыни, которую их скотина понимала ничуть не хуже, чем наша понимает английский). Ну, в общем, я встал с телеги и принялся орать на своих волов, что было мочи. Так поступает всякий погонщик, как будто волы и впрямь глухи от рождения. Я хлестал кнутом по их головам, как это делают взрослые. Сейчас я знаю, что поступал тогда гадко и подло, лупя терпеливых работяг-старичков по их мордам и глазам, заставляя их лишь кротко моргать в ответ. Если я когда-нибудь снова стану мальчиком и поселюсь на ферме, я буду разговаривать с волами нежно и ласково. Я не буду, дико вопя, словно безумец, носиться по ферме и свирепо хлестать их кнутом, стремясь показать всем: вот, глядите, какой я взрослый. Мне самому никогда не нравилось, когда меня лупили за провинность, и я не понимаю, почему это должно нравиться волам, тем более что им не суждено понять, какой моральный урок они должны из этого извлечь.

Разговор о латыни напомнил мне, что когда-то я учил латыни своих коров. Я не говорю, что учил их читать на ней, потому что очень трудно научить корову читать – хоть на латыни, хоть на любом другом классическом языке. Корову больше заботит ее жвачка, нежели все классические творения, вместе взятые. Но если начать достаточно рано, вполне возможно обучить корову или теленка (хотя последнего едва ли можно чему-то научить) латыни, а также английскому. У меня было десять коров, которых я должен был по утрам и по вечерам сопровождать на пастбище и обратно. Этим коровам я дал имена в соответствии с латинскими цифрами, начиная с Unus и Duo (Однерка и Двойка) и заканчивая Decem (Десятка). Десятка, конечно же, была самой большой коровой в стаде, и, как минимум, лидершей среди остальных, занимая почетное место в хлеву и вообще везде. Я восхищаюсь коровами, особенно той точностью, с которой они определяют свое социальное положение. При этом Десятка могла “вылизывать” Девятку (Novem), та, в свою очередь, могла «вылизать» Восьмерку (Octo), и так далее – вплоть до Однерки, которая не могла вылизать никого, кроме своего собственного теленка. Наверное, мне следовало бы назвать самую слабую корову Una, а не Unus, учитывая ее пол* (слово unus, т.е. «один» в латыни мужского рода, una – женского). Но я не очень-то заботился о том, чтобы учить коров склонению порядковых числительных, в чем и сам был не очень силен, да и коровам было бы от этого мало пользы. Люди, которые слишком усердно занимаются изучением разного рода классики, склонны к иссыханию; а вам ни в коем случае нельзя допускать, чтобы ваша корова иссохла. И вот, спустя какое-то время, все десять коров прекрасно знали свои имена, во всяком случае, так мне казалось, и занимали свои места в хлеву именно в том порядке, в каком я их назвал. Если Восьмерка вдруг пыталась опередить Девятку, проходя через решетки (я слышал, как говорили о “паре решеток”, хотя на самом деле их было шесть или восемь) или на пути в стойла, вопрос о старшинстве решался тут же, на месте, и едва он был решен, всё возвращалось на круги своя, и больше споров по этому вопросу не возникало. Девятка либо тыкалась рогами в ребра Восьмерки, и та быстрехонько отступала в сторону, либо обе скрещивали свои рога и начинали бодаться до крови, пока одна из них не сдавалась. Нет ничего более строгого, чем этикет в коровьем обществе. В королевских дворах подобного не происходит – ранг строго определен, старшинство тоже. Знаете ли вы, что если в Виндзорском замке Королевская Трехслойная Серебряная Трость вдруг случайно окажется впереди Королевского Двойного Золотого Жезла, в то время, когда королевский двор собирается на ужин, может случиться что-то настолько ужасное, что мы не смеем себе даже представить? Несомненно одно: пока Золотой Жезл выбрасывает из окна замка в ров Серебряную Трость, суп остынет, а сам остров Великобритания, вполне возможно, расколется надвое. Но люди тщательно заботятся о том, чтобы этого никогда не произошло, и поэтому мы, вероятно, так и не узнаем, каков был бы эффект. Среди коров, как я говорил, вопрос решается быстро и совсем не так, как это порой происходит в другом обществе. Говорят, что там подчас разыгрывается жестокая борьба за первенство, за лидерство, как это принято называть; что женщины, да и мужчины тоже, отчаянно сражаются за то, что принято называть положением в обществе; чтобы стать первыми, они готовы вредить своим соседям, распуская о них исподтишка злые, нелепые слухи. По степени подлости с этим не сравнится даже коварный укус блохи. В коровьем обществе нет ничего подобного. Чтобы занять первое место в хлеву или в дальнем стойле, коровы выставляют перед собой рога, и всё решается в честном поединке, и на этом же всё заканчивается. Меня часто восхищала эта черта КОРОВ.

Помимо латыни, я временами пытался учить коров поэзии, что было весьма неплохой затеей. Коровам от этого было ни горячо, ни холодно, зато для мальчика-фермера – отличное упражнение. Я заучивал наизусть все стихотворения, которые только мог раздобыть (коровам нравилось слушать “Размышление о смерти” Уильяма Брайанта, как, впрочем, и всё остальное), и читал их про себя по пути на пастбище или, когда гнал коров домой через заросли сладкого папоротника, вдоль каменистого склона холма. Такое упражнение развивало у мальчика красноречие гораздо сильнее, чем порка волов. 

А еще бесспорен тот факт, что, если мальчик повторяет про себя “Размышление о смерти” во время дойки коров, сие занятие приобретает для него определенное достоинство.