Быть мальчиком

Чарльз Дадли Уорнер (1897)
(Being a Boy)

перевод с английского

Одна из лучших вещей в мире - это быть мальчиком. Для этого не требуется опыт, хотя, чтобы быть мальчиком хорошим, нужна некоторая практика. Но вся беда в том, что длится это счастливое время весьма недолго и увы! быстро проходит. Едва ты привыкаешь к тому, что ты мальчик, ты уже вовсе не мальчик. На тебя сваливается куча забот, и прежних детских радостей как не бывало. И все же каждый мальчик спит и видит во сне, что он наконец-то стал взрослым, и все запреты, которыми докучали ему в детстве, отныне исчезли. Конечно, здорово, будучи мальчиком, запрягать в ярмо молодых телят, так, словно ты настоящий погонщик волов, но едва ли отыщется на ферме хоть один мальчик, который не мечтал бы впрячь туда взрослого вола, будто бы он и сам уже взрослый. В самом деле, какое же это счастье, когда ему, мальчику, впервые доверяют длинный кнут и разрешают вести волов, и он идет с ними рядом, размахивая кнутом, и вопит на всю округу: “А ну, Красавчик!”, “Ого-го, мой Золотой!”, “Эй ты, Светляк!” – и прочее в том же духе, пока лицо его не раскраснеется от усердия, а все соседи на полмили вокруг не подумают, уж не случилось ли там что... Будь я мальчиком, я скорее всего, хотя и не уверен в этом, предпочел бы в свой день рождения погонять волов, чем сидеть за праздничным столом. Счастливейшим днем в моей жизни стал тот день, когда я один, гордо восседая на передке телеги, запряженной волами, вез на винодельню гору яблок. Я был еще очень маленьким и лишь чудом не свалился тогда с телеги и не угодил под ее широкие колеса. Вряд ли еще что-нибудь могло заставить мальчика, хоть немного озабоченного своим внешним видом, расплющиться в лепешку, ликуя оттого, что по нему проехала широкая шина тележного колеса, – кроме самого колеса* (игра слов: feel flatter: 1) чувствовать ликование; 2) буквально: чувствовать себя расплющенным) … Во всяком случае, я о таких мальчиках не слышал, да и вряд ли когда-нибудь услышу. Как я уже сказал, для меня это был великий день. Не помню, однако, чтобы это хоть сколько-нибудь заботило волов. Они медленно брели по дороге, неуклюжа переставляя свои большие ноги, помахивали хвостами прямо у меня перед носом и упрямо сворачивали то к одной обочине, то к другой, пленяемые тамошним изобилием сочных пучков травы. И тогда я «включил Юлия Цезаря», если позволите мне использовать здесь это сленговое выражение. Вольность с моей стороны, непозволительная для вас. Я не знаю, перегонял ли Юлий Цезарь сам когда-нибудь скот, но он без сомнения должен был часто видеть, как крестьяне из Кампаньи, горланящие на всю округу все те же «ого-го!..», «а ну!..», «эй ты!..», гонят свою скотину мимо Форума (горланили они, конечно, на латыни, которую их скотина понимала ничуть не хуже, чем наша понимает английский). Я имею в виду, что встал тогда с телеги и принялся что было сил орать на своих волов. Так поступает всякий погонщик, как будто волы и впрямь глухи от рождения. Я хлестал кнутом по их головам, как это делают взрослые. Сейчас я знаю, что поступал тогда гадко и подло, лупя терпеливых работяг-старичков по их мордам и глазам, заставляя их лишь кротко моргать в ответ. Если я когда-нибудь снова стану мальчиком и поселюсь на ферме, я буду разговаривать с волами нежно и ласково. Я не буду, дико вопя, как сумасшедший, носиться по ферме и свирепо хлестать их кнутом, стремясь показать всем: вот, глядите, какой я взрослый. Мне самому никогда не нравилось, если меня лупили за провинность, и я не понимаю, почему это должно нравиться волам, тем более что им не дано понять, какой моральный урок они должны из всего этого извлечь.

Разговор о латыни напомнил мне, что когда-то я учил латыни своих коров. Я не говорю, что учил их читать на ней, потому что очень трудно научить корову читать – хоть на латыни, хоть на любом другом классическом языке. Корову больше заботит ее жвачка, нежели все классические творения, вместе взятые. Но если начать достаточно рано, вполне возможно обучить корову или теленка (хотя последнего едва ли можно чему-то научить) латыни, а также английскому. У меня было десять коров, которых я должен был по утрам и по вечерам сопровождать на пастбище и обратно. Этим коровам я дал имена в соответствии с латинскими цифрами, начиная с Unus и Duo (Однёрка и Двойка) и заканчивая Decem (Десятка). Десятка, конечно же, была самой большой коровой в стаде, или, по крайней мере, она была лидершей среди остальных, занимая почетное место в хлеву и вообще везде. Я восхищаюсь коровами, особенно той точностью, с которой они определяют свое социальное положение. При этом Десятка могла “вылизывать” Девятку (Novem), та, в свою очередь, могла «вылизать» Восьмерку (Octo), и так далее – до Однёрки, которая не могла вылизать никого, кроме своего собственного теленка. Наверное, мне следовало бы назвать самую слабую корову Una, а не Unus, учитывая ее пол* (слово unus, т.е. «один» в латыни мужского рода, una – женского). Но я не очень-то заботился о том, чтобы учить коров склонению порядковых числительных, в чем и сам был не очень силен, да и коровам было бы от этого мало пользы. Люди, которые слишком усердно занимаются изучением разного рода классики, склонны к иссыханию; а вам ни в коем случае нельзя допускать, чтобы ваша корова вдруг взяла и иссохла. И вот, спустя какое-то время, все десять коров прекрасно знали свои имена, во всяком случае, так мне казалось, и занимали свои места в хлеву именно в том порядке, в каком я их назвал. Если Восьмерка вдруг пыталась опередить Девятку, проходя через решетки (я слышал, как говорили о “паре решеток”, хотя на самом деле их было шесть или восемь) или на пути в стойла, вопрос о старшинстве решался тут же, на месте, и едва он был решен, всё возвращалось на круги своя, и больше споров по этому вопросу не возникало. Девятка либо упиралась рогами в ребра Восьмерки, и та отступала в сторону, либо обе выставляли свои рога и начинали бодаться друг с другом до крови, пока одна не сдавалась. Нет ничего строже этикета в коровьем обществе. В королевских дворах подобного не происходит – ранг строго определен, старшинство тоже. Знаете ли вы, что если в Виндзорском замке Королевская Трехслойная Серебряная Трость вдруг случайно окажется впереди Королевского Двойного Золотого Жезла, в то время, когда королевский двор собирается на ужин, может произойти нечто столь ужасное, что даже представить страшно? Одно несомненно: пока Золотой Жезл будет выбрасывать из окна замка в ров Серебряную Трость, суп точно остынет, а сам остров Великобритания, глядишь, возьмет да и расколется надвое. Но люди тщательно заботятся о том, чтобы этого никогда не произошло, и поэтому мы, вероятно, так и не узнаем, каков был бы эффект. Среди коров, как я говорил, вопрос решается быстро и совсем не так, как это порой происходит в другом обществе. Говорят, что там подчас разыгрывается жестокая борьба за первенство, за лидерство, как это принято называть; что женщины, да и мужчины тоже, отчаянно сражаются за то, что именуется положением в обществе; чтобы стать первыми, они готовы вредить своим соседям, распуская о них исподтишка злые, нелепые слухи. По степени подлости с этим не сравнится даже коварный укус блохи. В коровьем обществе нет ничего подобного. Чтобы занять первое место в хлеву или место в дальнем стойле, коровы выставляют свои рога, и всё решается в честном поединке, и на этом же всё заканчивается. Меня часто восхищала эта черта КОРОВ.

Помимо латыни, я пытался учить коров поэзии, что было весьма неплохой затеей. Коровам от этого ни горячо, ни холодно, зато для мальчика-фермера – отличное упражнение. Я заучивал наизусть все стихотворения, которые попадали мне в руки (коровам нравилось слушать “Размышление о смерти” Уильяма Брайанта, как, впрочем, и всё остальное), и читал их про себя по пути на пастбище или, когда вел коров назад домой сквозь густые заросли сладкого папоротника, вдоль каменистого склона холма. Такое упражнение развивало у мальчика красноречие гораздо сильнее, чем порка волов. 

А еще бесспорен тот факт, что, если мальчик повторяет “Размышление о смерти” во время дойки коров, сие занятие обретает в его глазах определенное достоинство.