Читуна

   
    Луна висела над синими горами — круглая, тёплая, как домашняя лепёшка. Шалва, подпевая дочери,  «Волгу» вёл медленно — не любил зря рисковать. Рядом дочь Кетеван напевала «Сулико». На заднем сиденье внук Варлам и внучка Таня тоже подпевали деду и маме, но видно было, что оба уже засыпали. Между ними, в переноске, Читуна — кошка-крысоловка — мирно посапывала.

    Они ехали и пели. Сначала негромко, потом всё веселее. Варлам затягивал про птичку, Таня подхватывала, Кетеван прихлопывала ладонью по колену. Так и старик Шалва в такт песне постукивал пальцами по баранке. Всё было хорошо: тёплый ветерок обдувал лица поющих и не давал Шалве задремать за рулём. Луна полная светила, машина надёжно так урчала, и горы стояли в тишине, словно прислушиваясь к словам песни, как старые добрые друзья.

   Кошка в переноске стала шевелиться и сначала встревоженно заурчала, а потом внезапно дико заорала… да заорала так, что у Кетеван сердце враз упало. Варлам захлопнул клапан и решил не выпускать её — боялся. Кошка билась о сетку, царапала пластик, выдирала заклёпки. Варлам пытался удержать клапан. Возбуждённая криком кошки, Кетеван обернулась, потянулась к переноске, чтобы закрыть её, — и в тот же миг кошка оскалилась, зашипела и впилась зубами ей в палец.

    Кетеван отдёрнула руку — окровавленный палец саднил. А разъярённая кошка в следующую секунду уже сидела на голове у ошарашенного Шалвы. Шалва едва сдержался, но не закричал. Он ударил по тормозам и вывернул руль влево — «Волга» ткнулась бампером в скалу и замерла. Справа была синяя темнота, там зияла бездонная пропасть.

    Тишина настала неожиданно и словно оглушила всех. Только мотор чихнул и тоже затих, обдавая салон «Волжанки» теплом и запахом нагретого под капотом нутра. Кетеван зажала пульсирующий жаром и болью палец.

    Вдруг — сначала шорох, а потом сразу, впереди, в двадцати метрах, с грохотом обрушилась скала. Валуны, земля, деревья — всё летело вниз, туда, где через минуту могли бы быть и они. Грохот падающих камней стоял ещё долго. Потом неожиданно всё стихло.

    Кошка сидела на приборной панели, глядя прямо перед собой.

    Шалва пытался закурить, но руки предательски тряслись.

 — Поехали, — сказал он. — Надо убираться отсюда.

    И они поехали.

    Кошку в переноску больше не сажали. Всю дорогу до дома она переходила из рук в руки — тёплая, живая, удивительно ласковая. Она давала себя тискать, гладить, прижимать к себе, чего раньше не позволяла никому, кроме хозяйки.

    Сначала на руки её взяла Кетеван с прокусанным пальцем. Гладила осторожно, будто кошка была сделана из лунного света. А кошка вдруг высвободилась из объятий и стала зализывать прокушенный палец. И через несколько минут боль уменьшилась, перестала дёргать, и Кетеван, успокоившись, отдала Читу детям.

    Потом Варлам — виноватый и счастливый — прижимал её к груди и шептал что-то неслышное. Потом Таня, которая ещё час назад боялась её, целовала кошку в макушку. А под конец даже Шалва, не выпуская одной рукой баранку, другой провёл по кошачьей спине и сказал:

 — Кисуня наша… Читуна.

    Кошка терпела всё. Иногда приоткрывала глаз, щурилась на луну и снова зажмуривалась. Она знала своё дело. Теперь её дело было — дать себя любить.

    Уцелевшие от неминуемой гибели, они пели теперь так, что горы вздрагивали. Шалва баритоном, Кетеван колоратурой в подголосок, дети — кто в лес, кто по дрова, но так слаженно и громко, что другая птица позавидовала бы. Пели про Сулико, про Тбилисо, про то, как хорошо жить на свете, когда луна светит, кошка мурлычет и все живы.

    Сзади, там, где только что рухнула скала, иногда ещё грохотало и пылило. А впереди, за перевалом, уже виднелись огни их родного села.

Кто-то из детей спросил:

 — А что мы скажем бабушке и папе?

    Шалва, не оборачиваясь, усмехнулся:

 — Скажем, что кошка нас всех спасла. И споём ещё раз, все вместе.

 — А что мы скажем в школе?

 — А так и скажем, что пришлось вернуться к бабуле из-за завала, и  что каникулы у нас поэтому продлились...

    В деревенском доме кошка запрыгнула Кетеван на колени, осторожно, не торопясь, снова принялась зализывать прокушенную кожу. Кетеван не противилась.

 — Кисуня моя… — прошептала она. — Спасибо тебе, родная.

    Кошка мурлыкала. Боль к утру прошла окончательно.

    В честь спасения семьи был устроен праздничный, торжественный обед, на котором, почётное место занимала всеми любимая Читуна.

    Варлам с тех пор никогда не закрывал переноску. Таня перестала бояться кошек навсегда. А Шалва каждое утро гладил кошку и говорил одно слово:

 — Гмадлобт.*

    Читуна не отвечала. Она просто сидела на коленях и смотрела в окно, в горы, которые интересовали её, но не манили. Потому что горы, если честно, не ждали её.

* Спасибо.