Матвей Бибиков. Понте-Моло

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 – 1856)

ПОНТЕ-МОЛО


.... Ogni uomo ben istruito debbe un omaggio a questo paese (Italia) tanto rinomato, e tanto degno dl esserlo  [1].
Ganganelli. (Papa Clemente XIV)


Прочтя это заглавие, не думайте, чтоб я хотел исторически или археологически описать древнейший мост в Риме. Вы не узнаете от меня, в котором году он был построен, я не скажу вам ни слова о реставрациях его, и слегка только упомяну о двух статуях руки Бернини, и то потому только, что они странно поражают всякого приезжающего в Рим: на одной стороне моста стоит Спаситель, готовый восприять святое крещение, — с другой святый Иоанн, льющий на Него из руки воду искупления, — а мост шириною в несколько сажень! Все это в сторону, все это найдете Вы в каждом путеводителе; в каждой записной книжке туриста. Здесь я хочу говорить только о том, как веселятся в Риме иностранные художники.
Время основания общества, присвоившего себе имя Понте-Моло, положительно определить нельзя, потому что в старину общество это обходилось без секретаря, без журналов своих заседаний, без именных списков, одним словом, без всего того, что нынешние члены Понте-Моло считают необходимостью. По разысканиям ученого профессора археологии Валери, общество это существовало уже в начале XV-го столетия, и вот что дало повод к его основанию: когда иностранные художники, находившиеся в Риме (a обыкновение ездить в Рим учиться искусству существовало уже со времен Реставрации), узнавали, что какой-нибудь собрат их должен прибыть в Рим, то они выходили к нему навстречу за Понте-Моло, брали из рук его страннический посох и уводили в тратторию, где на общий счёт и праздновали приход его. В этой траттории, которая и теперь стоит себе преспокойно, приезжий должен был отвечать на вопросы о художестве, держать речь, одним словом, доказать, что он не какой-нибудь пачкун или самоучка, а малый, достойный вполне быть принятым в сословие художников. Если он во всех отношениях оказывался достойным этой чести, то все пили за его здоровье, и после пирушки провожали его с почетом и песнями через мост и через Портапополо, в вечный град.
Так было в давно прошедшие времена. В два последние столетия прежний патриархальный обычай перешел в забавный, но тем не менее интересный обряд, о котором упомяну впоследствии.
В продолжение стольких веков художники были соединены на чужбине крепким и верным союзом, не из пустой только формы и не для соблюдения давно принятых обрядов, не потому, чтобы отличить себя от прочих художественных обществ, а для того, чтобы вместе, общими силами наслаждаться прелестною итальянскою жизнью.
Около половины прошедшего столетия общество, которое считало уже несколько сот членов, избрало из среды себя президента, вице-президента и трибунов, обязанных радеть о правах и пользе общественных. Все они избирались на один год. В этом виде Понте-Моло сохранилось и до сей поры.
Президенту идет от общества жалованье ровно 20-ю миллионами долларов меньше, чем президенту Соединенных Штатов, т. е. оно = 0.
Прежний обычай встречать новоприбывшего художника за Понте-Моло обратился в пир, который нынешние художники дают своему собрату при принятии его в общество, и этот пир называется переходом через Понте-Моло.
Принятие в члены, или, чтобы выразиться технически, посвящение в рыцари (zum Ritter schlagen) есть день торжества для общества. Уже несколько дней заранее, афиши в кафе Грекко и в кафе Делле белле арте объявляют всем, что такого-то числа общество Понте-Молистов будет иметь свое заседание там-то, для принятия после строгого экзамена в члены свои такого-то.
Место заседания общества меняется смотря по обстоятельствам и числу присутствующих. В мое время собирались в зале траттории, что подле Пиацца-колонна, а после в траттории Фиано, потому что в последней и помещение было просторнее, и вино лучше и дешевле.
В назначенный день, часа два после Аве-Мария, т.е. после заката солнца, художники сбираются в тратторию, садятся за большие столы и ужинают чем Бог послал, всякий на свой счёт; пьют же все на счет кандидата в рыцари, который обязан платить за вино, и пьют добропорядочно.
Президент, окруженный трибунами, сидит на первом месте; знак его верховной власти, цепь, составленная из байоков  [2], украшает грудь его. Фама, глашатай, стоит за его креслом с огромной трубой из позолоченного картона, украшенной зелеными лентами. Подле президента грифельная доска, перед ним большой глиняный кубок живописной формы; — этот кубок прислан мюнхенскими рыцарями в подарок обществу, и на нем очень наивно изображены три степени опьянения.
Когда рыцари, что называется, заморят червяка, в залу входит младший трибун и объявляет президенту, что за дверьми молодой художник ожидает его позволения пройти через Понте-Моло. Президент одобрительно кивает головой, а «Фама» провозглашает в трубу имя и фамилию новобранца. При входе сего последнего, которого вводят под руки два трибуна и ставят против президента, весь хор веселых рыцарей кричит: «Бабку! Баб-ку!!», и в залу входит, приседая, артист с огромной бородой, в чепчике и фартучке — это повивальная бабушка общества. Он ловко хватает гостя за усы, и объявляет  басом, что усы не наклеены, и что, по всем видимостям, он утвердительно может сказать, что этот господин — мужчина. От чего произошел этот обряд, без которого, однако ж, нельзя вступить в общество, sine quo non? В конце прошедшего столетия столетия одна венецианка  [3], занимавшаяся с успехом историческою живописью, желая быть членом общества, надела кафтан, наклеила усы и была посвящена в рыцари. За это нарушение устава, который коротко и ясно исключает из общества Понте-Молистов прекрасный пол, Рафаэль Менгс, занимавший тогда президентское кресло, был удален от должности.
По освидетельствовании усов преопинента, начинается экзамен. Архитектору напр. задают следующую программу: немедленно сочинить проект великолепнейшего моста через Тибр, на том месте, где ныне Понте-Моло. Художник, не думая долго, берет мел и чертит на доске несколько бочек рядом, а на них доски; с одной стороны ставит на мост рейнские бутылки — это север, с другой итальянские фиаски — это юг. Все это, как нельзя яснее, изображает мост, на котором северных художников встречат их итальянские братья. Президент торжественно показывает рисунок обществу и объявляет, что, по его мнению, этот архитектор достоин быть принятым в общество. Все единодушно одобряют это мнение, «Фама» принимается опять за трубу и провозглашает на весь мир имя нового рыцаря.
Тогда старший трибун берет из рук президента медаль Понте-Моло — байоко на зеленой ленте, и вдевает ее в петлицу новоизбранного, а сам президент подносит ему заветный кубок и целуется с ним три раза. Рыцарь обходит всех братий и со всеми чокается. В заключение все хором поют следующую песню:

Neu entdeckte und sehr merkwuerdige
                Historia
Aus was ursachen Constantinus der roemische Kaiser
                den
                Ponte-Molle
Hat erbauen lassen und was dabei weiter arriviret,
                Ans licht gefoerdert
Und nach der fuertrefflichen weis
                Des Prinzen Eugenii
In teutsche reimen gesetzet
                Zu ehren
Der teutschen kuenstlerzunft
In der weltberuehmten stadt
                Roma
                Durch
                R. R.
Roma in der XXVI-ten olympiaden der ponto mollen lind cervaren.
Constantinus der R;m’sche Kaiser
Wollte bauen Pall;st und H;user,
Rom ausschm;cken ganz und gar;
Liess drum schlagen einen Brucken,
Dass da sollt herr;berrucken
Eine Teutsche K;nstlerschaar.
     Als der Brucken nun war geschlagen,
     Dass man kunnt im Reisewagen,
     Frei passir’n den Tiberfluss:
     Nannt er ihn den Ponte-Molle,
     Ordinirt statt Br;ckenzolle
     Ein Fass Wein zum Willkomm-Gruss.
Am acht und zwanzigsten November so eben
Kam ein Courier bei Sturm und Regen,
Zeigts im Caff;e Greco an:
Dass die K;nstler arriviren,
So viel, als man kunnt versp;ren,
An die dreimalhunderttausend Mann.
     Als Kaiser Constantinus dies vernommen,
Liess er gleich zusammenkommen
Sein Senat und Hofmarschall;
Er th;t sie recht instruiren,
Wie man soll’t introduiren,
Seine Gaest’ mit grossem Schall.
     Bei der Parol’ th;t er befehlen:
     Dass man sollt die sieben z;hlen
     Nach der Uhr di Francia;
     Alles sollt’ im Fiano sitzen.
     Mit dem Wein zu scharmum;tzen,
     Was von K;nstler w;re da.
Alles sass auch gleich im Fiano
Jeder trank erst ganz piano,
Bis die G;ste traten ein;
Maler, Bildner, Kupferstecher,
Architecten, wackre Zecher;
S’gab f;rwahr einen guten Wein.
     Ihr Gesellen auf der Seiten,
     Spielet auf mit Gt;ser-L;uten
     Mit den Gl;sern gross und klein,
     Dass die T;rken und die Heiden,
     Die den Wein nicht k;nnen leiden,
     M;gen laufen alle davon!
Constantinus der R;msche Kaiser
Drauf nebst seinem Vice-Kaiser,
Den Sermon sehr ernst begann.
Der Tribun lief auf und nieder:
     «Halt’t euch brav ihr Teutschen Br;der!
     Greift eur Werk recht herzhaft an!»
Kaiser Constantinus der musst’ aufgeben
Seinen Geist und grosses Leben;
Ponte-Molle doch bestand
Und noch jetzt in frohen Liedern
Bringen wir darauf den Br;dern
Deutschen Gruss am Tiberstrand.


Эта песня написана не так давно молодым дюссельдорфским художником; — в ней поэт, очевидно, старался подделаться под слог писателей средних веков. Вот ее подстрочный перевод:

Константин римский царь
Хотел строить дворцы и дома,
Чтобы украсить Рим;
Для этого он велел построить мост,
Чтобы чрез него прошла
Толпа немецких художников.
     Когда же был мост построен
     Такой, что можно было в дорожном экипаже
     Свободно проехать через реку Тибр:
     Он его назвал Понте-Моло,
     И заказал бочку вина
     Для принятия гостей.
Двадцать восьмое ноября, как раз,
Прискакал курьер, в дождь и грозу,
И возвестил в кафе Греко,
Что художники приближаются,
И что их, должно быть,
Около трехсот тысяч человек.
     Как услыхал это царь Константин,
     То и собрал сей же час
     Свой сенат и двор;
     И учил их,
     Как должно принять
     Его гостей с большим торжеством.
Он приказал,
Чтобы, когда пробьет семь
На французских часа  [4] ,
Все собрались бы в фиано,
И угощали бы вином
Художников, которые там будут.
     Все тотчас же и засели в фиано,
     И всякий пил умеренно,
     Пока не вошли гости:
     Живописцы, скульпторы, граверы,
     Архитекторы, все бравые ребята;
     И вино было доброе.
Ну, товарищи! приударьте в струны!
И заиграйте позвучней стаканами,
Стаканами большими и маленькими,
Чтобы Турки и язычники,
Которые терпеть не могут вина,
Все бы разбежались.
     Потом Константин, римский царь,
     Вместе c вице-королем,
     Начал говорить серьёзную речь.
     Трибуне бегал туда и сюда:
     «Держитесь крепко, немецкие братья!
     Принимайтесь бодро за дело!»
Царь Константине отдал Богу
Свою великую душу и жизнь —
А Понте-Моло устояло,
И теперь еще, с веселыми песнями,
Принимаем мы на нем братий,
Говоря: добро пожаловать на берега Тибра.

Вся эта проделка, т.е. отличное римское вино человек на 60 или более, обходится новому рыцарю около пяти скуди, т.е. около 25 руб. ассигн.
По окончании вечера, проведенного в шумных и веселых разговорах об искусстве, в песнях и проч., он получает диплом на звание Понте-Молиста и записывает свое имя в шнуровую книжку. Как жаль, что эту книжку вздумали завести недавно: со времени существования общества Понте-Моло сколько бы накопилось драгоценных автографов!
Прием в общество одного из наших, русских, художников был в мое время более других обилен смешными эпизодами: до тех пор, пока не осушил он три раза заветный кубок, он все принимал палку президента за фирс, a Диарио ди Рома, пошлый римский журналишка, за египетскую рукопись, начертанную на папирусе. Утоливши жажду, он признался, что у него как кора спала с глаз, и он перестал принимать президента за Юпитера Капитолийского, а в повивальной бабушке, которую прежде величал жрицею Весты, — узнал наконец добрейшего приятеля своего, немецкого пейзажиста Пальму.
И как все это весело и какую сладкую оставляет по себе память! Не думайте, чтоб эти собрания не были всегда занимательны и всегда полезны. Не смейтесь: в траттории Фиано собирается цвет художников всего мира, там только и толку, что об искусстве, а вы знаете французскую поговорку: Du choi des opinions jaillit la v;rit;.
Всякому отъезжающему из Рима в отечество художнику, Понте-Молисты дают прощальный вечер, и тогда он угощается на счет общества. За это он обязан оставить на память братьям что-нибудь своей руки — живописец или скульптор рисунок, архитектор план, поэт стихи, музыкант ноты и т.д. А поэтому альбом общества Понте-Моло, как сами можете себе представить, есть вещь в высшей степени занимательная. Он хранится под ключом у президента и ни под каким предлогом и никому не выдается на дом.
Летом почти все художники разъезжаются из Рима — кто в Неаполь, кто в горы, кто в Кампанию, кто куда душа говорит. Даже исторические живописцы и скульпторы, которые между художниками считаются домоседами, садятся на осликов или в коляску ветурина вместе со старухой и капуцином, или просто берут в руки посох и отправляются из Рима, куда глаза глядят, — а поэтому с началом лета собрания Понте-Молистов прекращаются, но в ноябре афиши в кафе Греко снова сзывают рыцарей в залу Фиано, и собрания бывают иногда два раза в неделю.
Покойный Торвальдсен удостаивал часто общество сроим посещением. Тогда он непременно надевал две медали: обыкновенную орденскую (байоко на зеленой лепте) и другую золотую на красной ленте с надписью: «XXVIII олимпиада», т.е. год, в который немецкие артисты в Риме, под председательством Е. В. баварского короля, давали ему праздник в Вилле-Мальта. Первую медаль, в Пасху, в Corpus Domini, и в другие торжественные праздники в Риме, Торвальдсен надевал всегда в петлицу своего официального мундира, вместе с множеством других настоящих орденов, которыми коронованные главы украсили грудь его.
Торвальдсена встречали с восторгом, очищали для него место подле президента, и подносили вино из заветного кубка, который он и осушал до дна, за здравие и благоденствие общества. После этого все садились на свои места и веселились по-прежнему, нисколько не стесняясь присутствием великого человека, который и сам не терпел церемоний.
Однажды Торвальдсен сказал, что песня Понте-Молистов так ему нравится, что он, несмотря на свою дряхлую память, вытвердил ее наизусть. Друг автора этой песни, пейзажист Гейер, занимавший тогда должность фамы, желая написать приятелю, уехавшему в отечество, что небесный (himmlisch) Торвальдсен поет его стихи, держал с ним пари, что он не запомнит всех куплетов, и что он Гейер, в качестве фамы, должен будет ему подсказывать их в трубу. Торвальдсен встал и сильным и верным голосом пропел все куплеты. Вся зала с криком и рукоплесканиями подхватывала последние стихи куплетов; когда дело дошло до «держитесь крепко, немецкие братья», — художники не выдержали и бросились обнимать старика. После обмена объятий, Торвальдсен обратился к Гейеру и сказал: «Молод, брат, спорить с нашим братом, вели же подать вина, у меня пересохло в горле. Хоть Гейер и несносный спорщик, — прибавил он, ставя кубок на стол, — но малый добрый, я его люблю, да и художник он с талантом: какой славный написал вид Мессины, — мне так не написать».
Когда поутру Торвальдсен возвратился домой, вид Мессины Гейера уже висел у него в студии.
Гейер со слезами на глазах рассказывает этот случай.
Заседания общества, начинавшиеся, как я уже сказал, около второго часу после сумерек, продолжаются далеко за полночь, и восходящее итальянское солнце видит часто веселые толпы художников, с песнями и хохотом идущих по домам.
Не всегда одно желание повеселиться, часто и благодетельная цель сбирает вместе рыцарей: возвращается ли бедный художник на родину — и в Понте-Моло продают с аукциона его рисунки и эскизы; надо ли выручить приятеля из беды — разыгрывается лотерея, и пр. И никто сору из избы не выносит. Многие покупают почти за бесценок очень хорошие вещи; я на одном из этих аукционов за два скуди (10 р. ас.) имел счастие приобресть акварельный рисунок с натуры и мастерски набросанный эскиз масляными красками. А художник отправился из Рима со сто скудами в кармане — и все мы были в барышах.

М. БИБИКОВ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1. .... Каждый хорошо образованный человек отдает дань уважения этой стране (Италии), столь известной и столь достойной. (Интернет-перевод)
 2. Байоко — медная римская монета.
 3. Луиза Петрайа.
 4. Итальянцы считают часы от заката солнца до заката, а не от полночи до полдня и от полдня до полночи, как прочие народы.


(Москитянин.1853. Ч. 2. № 4 (февраль).  Отд. VIII. Смесь. С. 83–91).


(Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой)