Диагноз

"мальчикам полезно спать рядом, это укрепляет дружбу" Елена Бауэр

В шестнадцать лет апрель пахнет совсем не так, как в кино. Там — весна, капель, первая любовь. А здесь — запах больничной хлорки в школьном кабинете, превращённом в филиал военно-учётного учреждения. Нас, пацанов из 9«В», построили по росту и повели «взрослеть».

Всё было каким-то дурацким фарсом: картотека, сухие пальцы врача, таблица для проверки зрения. А потом — кабинет с табличкой «Уролог-андролог». Заходить туда было стыдно и смешно одновременно.

Врач оказался молодым, с усталыми глазами. Он долго читал мои анализы, перелистывал карту, а потом сказал тихо, будто сообщал погоду на завтра:

— Слушай, парень. Такая ситуация… Тебе лучше знать. С вероятностью девяносто семь процентов ты не сможешь иметь детей. Врождённая патология. В армию, впрочем, годен, но с ограничениями.

Я не понял сразу. Словно услышал фразу на чужом языке.

— В смысле — не смогу? — переспросил я.

— В прямом. Детей у тебя не будет. Бесплодие. Вам вон к психологу потом зайти, она всем расскажет про принятие. — Он уже смотрел в компьютер, выстукивая что-то по клавишам.

Я вышел из кабинета. Апрельское солнце било в окна школы, делая коридоры нестерпимо яркими. Ребята из класса толкались у автомата с булочками, смеялись. Я прошёл мимо, не поднимая глаз.

Рюкзак вдруг стал тяжёлым, ноги — ватными. Я сел на ступеньки запасного выхода, там, где никого нет, и тупо уставился в асфальт. Глупая мысль вертелась в голове: «Я даже не знал, хочу ли когда-нибудь детей. А теперь у меня это отобрали. Просто фактом. До того, как я успел решить».

Наваждение разбил голос, от которого внутри всегда становилось теплее, даже в самые промозглые дни.

— Аро? Ты почему на звонки не отвечаешь?

Кайус стоял, прислонившись плечом к стене. Чёрный плащ, светлый клок волос, выбивающийся из под капюшона. За полгода наших отношений я привык, что он появляется именно тогда, когда мир идёт в разнос. Но сейчас я не хотел, чтобы он видел меня таким.

— Всё нормально, — сказал я севшим голосом. — Иди на урок.

— Ты плакал? — Он легко спрыгнул с бетонного парапета и сел рядом, не спрашивая разрешения. Наши колени почти соприкоснулись. — Аро. Я же вижу. Что случилось?

Я молчал. Стыд был липким, как старая жвачка. Стыдно за то, что я неполноценный. Что во мне «бракованный механизм». Что ему, Кайусу, возможно, теперь и вовсе не стоит со мной оставаться.

— Медосмотр был, — выдавил я наконец. — Врач сказал… я бесплоден. Детей не будет. Вообще.

Сказал и замер. Сейчас начнётся: «Ой, какая ерунда», «усыновить можно», «тебе всего шестнадцать, это не точно». Или, что хуже, он молча встанет и уйдёт, потому что зачем ему такой парень, который не может дать того, что в нормальных парах — само собой разумеющееся.

Кайус молчал секунд пятнадцать. Я смотрел на свои кеды, на грязный апрельский снег у края ступенек. Потом он осторожно, будто я был стеклянным, взял мою руку и переплёл наши пальцы.

— Ты это… — начал он голосом неожиданно злым и охрипшим. — Ты только посмей сейчас подумать, что это как-то меняет то, как я к тебе отношусь.

Я поднял голову. Его голубые глаза были совершенно серьёзны, без тени жалости. Было в них что-то другое — такое же отчаяние, только за меня.

— Я люблю не твою способность размножаться, идиот, — сказал он, и в уголках его губ дрогнула слабая, почти неслышная усмешка. — Я люблю то, как ты щуришься на солнце. Как тихо смеёшься, когда тебе щекотно. Как ты споришь со мной о книжках, которые я никогда не читал. Я с тобой, понял? Ты и я. Это всё. Остальное — обстоятельства.

Он говорил, и я чувствовал, как что-то разжимается у меня в груди. Не полностью — боль никуда не делась, она свернулась холодным комком где-то под рёбрами. Но рядом с Кайусом этот комок не разрастался, не душил. Он просто был, и я мог с ним жить.

— А если ты захочешь детей? — спросил я тихо. — Когда-нибудь.

— Если захочу, — он придвинулся ближе, и теперь его плечо грело моё, — мы найдём способ. Хоть клонируем кого-нибудь. Но это потом. А сейчас — ты выдохни. Просто выдохни и побудь здесь со мной.

Апрельский ветер трепал его розовую прядь. Кто-то из младшеклассников выбежал курить за школу, увидел нас, хмыкнул и ушёл обратно. Кайус обнял меня за плечи и начал раскачивать медленно-медленно, как меня в детстве укачивала мама, когда я боялся грозы.

Я не плакал больше. Я сидел, прижимаясь щекой к его ключице, и смотрел, как на лужах тает лёд. Внутри всё ещё было пусто и горько. Но рядом с Кайусом эта пустота переставала быть бездной — становилась просто пространством, в котором можно было построить что-то другое. Не то, что планировалось. Но наше.

— Пойдём, — сказал он через несколько минут. — Прогуляем последние два урока. Купим тебе ту дурацкую пастилу, которую ты любишь, и сядем на крыше. Будем смотреть на облака, пока ты не перестанешь чувствовать себя сломанным.

— Я и есть сломанный, — прошептал я.

— Нет. — Он поцеловал меня в висок, мягко и невесомо, как в первый раз. — Ты просто другой. И я всё равно тебя выбрал. Уже выбрал. Полгода назад выбрал. И через полгода выберу снова.

Мы встали. Я взял его за руку — на людях, чего обычно избегал. Плевать. Надоело прятаться от очевидного: от того, что меня сломали новостью сегодня утром, и от того, что Кайус собирает меня по кусочкам прямо сейчас, на грязном крыльце чёрного хода, под апрельским солнцем.

Он не вернул мне будущее. Он просто сказал: «Твоё будущее — это мы. А остальное придумаем».

И я, кажется, впервые за этот день поверил, что всё будет не просто «нормально». Будет что-то совсем другое. Но с ним — по-настоящему.

Диагноз я запер в себе, как старую ржавую дверь. Даже когда Кайус платил за мой проездной, даже когда его мама, Елена Бауэр кормила меня завтраками и называла «вторым сыном». Особенно отцу Майклу Шину, моему отцу, который растил меня с матерью Анной и который каждое воскресенье говорил: «Продолжишь род, Аро. Наша фамилия не должна угаснуть».

Как я скажу ему? «Папа, твой сын — пустышка»? Лучше промолчу. Навсегда.

Полгода я жил у Кайуса.

Я смирился. Удивительно легко. Его комната пахла кофе и старыми книгами. В три ночи мы ели рамен, запивая его колой. Кайус ворчал, что я слишком много сплю, я ворчал, что он слишком много читает на балконе, но каждое утро я просыпался от того, что он прижимался ко мне лбом и шептал: «Ещё пять минут». Пять минут растягивались на час.

Армия? Нас обоих признали «ограниченно годными». Кайуса — из-за астмы и худощавости, меня — из-за того самого диагноза, который я так и не произнёс вслух. В военкомате пожали плечами: «Бесплодие — не повод для полного освобождения, но в боевые части не возьмём». Кайус тогда схватил меня за руку под столом и сжал так сильно, что побелели костяшки. Он радовался. А я — да. Я тоже. Потому что если меня не заберут — значит, я останусь с ним. Значит, ещё один год. И ещё. И ещё.

Но я не знал, что тело может предать. Или — открыть правду, которую я сам от себя прятал.

Это случилось в конце весны. Понедельник. Дождь бил в окно, как бешеный. Елена Бауэр с Джейми уехали в Бостон. Кайус возился на кухне с тостами и авокадо — зрелище, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. А я сидел на полу в гостиной, листал учебник по биологии и вдруг понял, что не могу дышать.

Не в смысле «приступ паники». В смысле — воздух есть, лёгкие работают, но внутри меня кто-то включил странный, дикий, необъяснимый механизм.

Я смотрел на Кайуса. На его лопатки под старой футболкой. На то, как он морщит нос, выковыривая косточку. И вдруг — со всей отчётливостью, от которой закладывает уши — я захотел. Нет, не секса. Не этого дурацкого «хочу тебя сейчас».

Я захотел ребёнка. От него.

Меня захлестнуло этой мыслью, как ледяной волной. Я представил — крошечное существо с его голубыми глазами и моими чёрными волосами. Представил, как Кайус держит эту кроху на руках, как учит её завязывать шнурки, как шепчет то же «ещё пять минут». И у меня свело живот от тоски по тому, чего никогда не случится.

— Аро? — Кайус обернулся, потому что я, наверное, издал какой-то звук. — Ты белый как стена.

— Гормоны, — выдохнул я, не узнавая собственный голос. — У меня… Кай, у меня сбой. Я сейчас. — Я встал и чуть не упал, потому что ноги стали ватными.

Он бросил тост, подскочил ко мне. Ладони — везде: на лице, на шее, на запястье, проверяя пульс.

— Что с тобой? Аро, ты меня пугаешь.

Я посмотрел в его обеспокоенные глаза и понял, что не могу врать. Не сейчас. Не об этом.

— Я хочу от тебя ребёнка, — сказал я, и каждое слово было как битое стекло. — Понимаешь? Я, который не может иметь детей. Я хочу. Прямо сейчас. Так, что мне больно.

Кайус замер. Потом медленно выдохнул и прижал меня к себе, вжимая моё лицо себе в плечо.

— Боже, — сказал он тихо. — Аро. Какое же это, наверное, пытка — хотеть того, чего не может твоё тело.

Он не сказал «это глупо». Не сказал «успокойся, это просто гормоны». Он назвал это пыткой. И от этого признания слёзы — злые, солёные — хлынули из меня сами собой.

— Ты думаешь, я ненормальный? — спросил я в его плечо.

— Я думаю, что ты человек, — ответил он. — И что если твоё тело вдруг решило устроить демонстрацию того, что тебе на самом деле нужно, — мы это используем.

— Как? — Я поднял голову. — Кай, я бесплоден. Я не могу.

— А я говорю — пока не доказано окончательно, я не сдаюсь. — Он взял моё лицо в ладони, большими пальцами вытер слёзы. — Слушай меня. Завтра идём к нормальному врачу. Не к той тётке в военкомате, которая смотрела на тебя как на бракованную деталь. К хорошему. Дорогому. Я заплачу, у меня есть деньги у семьи.

— Кай, это бессмысленно…

— А это не тебе решать, — отрезал он. — Аро, ты молчал. Ты нёс это в себе, как бомбу. А теперь — хватит. Теперь мы будем лечить. Или не лечить. Но узнаем точно. Идёт?

Я смотрел в его решительное лицо и вдруг почувствовал, как страх отступает. Не уходит — но сжимается, становится меньше. Потому что теперь я не один с этим диагнозом. Теперь это наше.

— Идёт, — прошептал я.

— И запомни, — он усмехнулся и чмокнул меня в кончик носа, — если ты вдруг захочешь ребёнка, а я буду не готов к таким разговорам без завтрака — ты сначала накорми меня. Договорились?

Я рассмеялся — первый раз за этот безумный день. Плачущий, красный, опухший — но смеющийся.

— Договорились.

Кайус утянул меня на кухню, усадил на стул и поставил передо мной тарелку с подгоревшим тостом и криво нарезанным авокадо. Сел напротив, поджал ноги по-турецки и уставился на меня с видом человека, который принял решение и отступать не собирается.

— С понедельника начинаем, — сказал он. — Запишусь к репродуктологу. Будешь сдавать кучу анализов. Пить таблетки, если надо. Колоться. Что угодно. А я буду рядом. Понял?

— А если ничего не поможет? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тогда мы просто будем самыми крутыми дядьками для племянников. Или усыновим кого-нибудь, кто будет спать на моей подушке и красть твои носки. — Он пожал плечами. — Мир не заканчивается на сперматозоидах, Аро. Мир заканчивается на том, есть ли рядом тот, кто сказал «я с тобой» и не передумал.

Я взял тост. Откусил. Авокадо было недосоленным, хлеб — жёстким. Но это была лучшая еда в моей жизни.

— Люблю тебя, — сказал я.

— Знаю, — ответил он, и волосы упали ему на глаза. — Поэтому и вожусь с тобой.

Дождь за окном стихал. Над городом, над нашими планами, над тем страшным апрельским днём, с которого всё началось, медленно, неуверенно, но всё-таки всходило что-то новое. Не солнце — но его обещание.

А я — Аро, шестнадцатилетний мальчишка с битой репродуктивной системой и парнем, который готов был идти за мной в любую клинику хоть завтра, — я впервые за это время подумал: «А что, если получится? Что, если я смогу?»

И от этой мысли внутри, где прежде была только пустота, вдруг затеплилось что-то маленькое и тёплое. Не ребёнок. Пока нет. Просто надежда.

Но надежда — это уже начало.