Где-то в провинции древнего царства... баллада

Произошло это — где-то,
В провинции древнего царства,
Там царит бесконечное лето...
Процветает людское коварство....

Там полдень лежит, как заклятье,
На плитах базарной дороги,
И пыль золотого распятья
Шуршит у путников в тогах...

Там башни, как высохшие свечи,
Стояли над сонной долиной,
И ветер, смиряя речи,
Шуршал в камыше журавлином.

Там озеро было, как зеркало
Для лун, не пришедших к ночлегу,
И в нём, как в забытом береге,
Тонули предания снега.

Никто уже толком не помнил,
Когда началось это бремя:
В садах, где гранатами полны
Висели часы вместо времени.

И в каждом дому у порога,
Под связками трав и кораллов,
Сидела ручная тревога
С глазами бездонных шакалов.

А выше, в чертоге обсидиана,
Где сумрак дышал из-под сводов,
Жила Королева Тумана,
Считавшая верность за воду.

Она не носила короны —
Лишь венчик из чёрного тиса,
И с нею шептались вороны
На мёртвом наречии лиса.

Она собирала по капле
Не слёзы, не кровь, не молитвы —
А то, как уходит внезапно
Тепло из души после битвы.

Не битвы железа и крика,
А тихой, домашней, незримой,
Когда человек многоликий
Становится сам себе дымом.

Однажды под вечер янтарный,
Когда виноград наливался,
Пришёл к её башне гитарной
Тот рыцарь, что не назывался.

Ни герб не сиял на запястье,
Ни меч не звенел у колена,
Лишь плащ его пахнул ненастьем,
Которого не было в лете.

Он шёл из пределов восточных,
Где степи звенят ковылём,
И нёс в себе сумрак проточный,
Как воду в сосуде глухом.

Он кланялся низко, но гордо,
И голос его был усталый:
— Я видел, как гибнут не орды,
А клятвы под кровлей обвалов.

Я видел, как брат продаёт брата
За место поближе к престолу,
Как в шёлке скрывается мятая
Душа, приученная к золоту.

Я знаю, в твоих подземельях
Хранятся забытые лица.
Возьми же и память о цельных,
Позволь мне навеки забыться.

И долго молчала владычица,
Глядя в оконницу узкую,
Где свет, словно раненый, тыкался
В решётку лозы обоюдную.

Потом она встала неслышно,
Как тень от затмения в храме,
И стала ещё неподвижней
Своими сухими губами.

— Я дам тебе сон без возврата,
Без имени, боли и срока.
Но знай: забывая утрату,
Ты выронишь сердце до срока.

Не будет ни муки, ни страха,
Ни встреч на дороге случайных,
Но станет пустыннее праха
Твой путь под созвездием чайным.

И рыцарь, склонясь, усмехнулся
Так кротко, как старый подранок:
— Я слишком давно не проснулся
Под пение утренних рамок.

Пусть лучше во мне онемеет
Всё то, что когда-то горело.
Лишь память, как зверь, не стареет
И ходит за мною несмело.

Тогда королева тумана
Коснулась его меж лопаток,
И дрогнула тень великана
На мраморе пыльных площадок.

И стало так тихо, как будто
Всё царство на вдохе застыло,
И с неба не вечер, а смута
На медные крыши сходила.

Он вышел один на дорогу,
Уже не печален, не светел,
И только у старого лога
Окликнул его слабый ветер.

Но рыцарь не вспомнил ни дома,
Ни чьих-то ладоней в ознобе,
Ни сада, где ветка черёмух
Ломалась о май при заборе.

Он шёл, и за ним по каменьям
Тянулась пустая прохлада,
Как будто не тень, а забвенье
Просилось к нему как награда.

А в башне, у узкого свода,
Где лампы коптили полынью,
Царица глядела на годы,
Текущие тонкою глиной.

И, верно, впервые за вечность,
Средь книг, заклинаний и пепла,
Она поняла: бессердечность
Не менее памяти слепа.

С тех пор в той провинции южной,
Где лето безжалостно длится,
Над рынком, над рощей жемчужной
Порою темнеют зарницы.

И если в час зноя закатный
Замрёт у колодца прохожий,
Он слышит, как шепчет Вечность...
И дышат века осторожно...

Произошло это — где-то,
В провинции древнего царства,
Где царит бесконечное лето,
Где процветает людское коварство.