Солнце встает с востока. 2. О Феврале

Туренин не любил февраль. Тот смотрел на него из черной дыры, как белая лохматая собачка из будки. Поманишь ее, она неуклюже вылезет оттуда и тут же уткнется холодной мордой в ладошки. Ладошкам мокро и холодно. И на душе скверно.

Тогда, когда у него не было настроения, он называл его обрезанным, вкладывая в слово все презрение, которое у него было, и связывал его со снегом, с золой и Борькой.

В феврале большой дом становился больше из-за пустых комнат, которые плохо отапливались. Он шел туда, включая свет, заходил в каждую, но когда тоска, которая гнала его в эти комнаты, не только не отпускала его, а становилась невыносимой, возвращался в спальню, или же садился за стол в комнате, где мы застали его в первый раз. Там он читал с экрана ноутбука новости или же статьи.  Иногда Нина Николаевна просила его разжечь плиту. Тогда он заносил с улицы дрова. В том году дрова были сырыми. Он долго, ругая лесхоз, разжигал их: "Пока загорятся!"  Комната наполнялась дымом. Но вот они горят. Он успокаивался. Нина Николаевна, которая уходила в спальню, возвращалась.  «Что там пишут?» - спрашивала она и садилась за его спиной на ступеньку. «Что пишут. Пишут, что будет война».

В этот месяц Туренина преследовали болезни и смерть его близких. Борька в феврале через год попадал в больницу. В этот раз, как он рассказывал, пьяный упал и ударился головой о бордюр. Череп треснул и во внутрь, в мозг вылилась кровь. Перед этим он попросил у Туренина деньги на краску для джинсов, и тот дал. Теперь он жалел об этом. Более того, считал себя виноватым в случившемся. Так сглупить. Что тут сказать,  Борька умел змеей влезть в душу и там вить кольца, щекоча сердце.

На следующий день, собравшись в больницу,  по дороге на остановку он встретил штунду Юру, тот спросил «как дела и почему грустный». «Почему? Потому что холодно и Борька разбил голову и теперь в больнице, - ответил он. – Понимаешь, с ним очень трудно. Он не работает, пьет и курит. Выпьет – закурит, выпьет – закурит, выпьет - закурит». Юра рассмеялся, мол, хватит, смотри на мир шире: «Проснулся. Солнышко в небе. Оно горит, пылает. Радуйся, что проснулся, что все в его огне, что все как бы объято пламенем». У него с детства сахарный диабет. Такие долго не живут. Сейчас ему сорок пять. До пятидесяти он не дотянет.

Он и сам думал о солнце, все чаще обращая лицо к востоку, и ждал оттуда мальчика на красном коне.

В его снах, так назовем бесплодные мечтания Туренина, непременно должно было быть не нечто расплывчатое, не пятно в виде круга, расплескавшее по небу золото, как сейчас, когда он шел мимо кладбища, а, он думал, реальное, с телом.

У него, когда он так мечтал, перед глазами была репродукция с картины в развороте «Огонька» из его детства на стене в украинской мазаной хате, где он просыпался и через щели неплотно прикрытых ставен, освещая комнату с панцирной кроватью, грубым деревянным столом, на нем, накрытом белой скатертью с зелеными квадратами и такими же зелеными кистями по ее краю, фотографии, много разных фотографий, и с иконой в углу, сыпался ровный свет. Он сбрасывал с себя одеяло, становился на колени в кровати, и, держась руками за хромированную металлическую спинку, такую, где шишки по бокам, долго смотрел на этот листик. И так ему было хорошо! «Я тоже хочу так!» - кричало в нем. «Проснулся», - слышал он женский голос. Он вскакивал с кровати и бежал во двор. Солнце и оттуда с него в лучах, как в речной волне, мчался к земле на красном коне тот мальчик.

Он никому не говорил об этой картинке, только себе, может, еще Нине Николаевне, но не подробно, а вскользь, спрашивая, почему, мол, ты тогда был уверен, что это именно тот красный конь и мальчик, теперь же, как не сияет солнце, тебе кажется, что все зря, что оно как в феврале, как лампа. Туренин отвечал: «Тогда я был счастлив и не замечал, какое оно. Светит и светит. Мне казалось, что так и должно быть».

Тогда он жил беспечно и радовался всему без всякой на то причины.