30. Музыкальная шкатулка

Шло время, и я мало-помалу обживался в «тринадцатом районе». И всё же это место не переставало быть странным и суровым. Странной и суровой иллюстрацией того, насколько живуч и неприхотлив может быть человек.
В первые дни тебя ужасает духота и скученность в палате. Кажется, к этому совсем невозможно привыкнуть! Но вот проходит несколько недель – и ты перестаёшь это замечать. Тебе поначалу почти все соседи по отделению кажутся неприятными гнусными типами. Вскоре и это проходит. Они начинают казаться обычными, а некоторых ты даже находишь вполне симпатичными и приятными людьми. В первый день ты ужасаешься при мысли о том, что предстоит вытерпеть 240 внутримышечных уколов! Недели через три укол кажется уже наименьшей неприятностью среди всего остального.
Единственное, к чему мне так и не удалось полностью привыкнуть – это почти полное отсутствие личного пространства и тишины.
Третье лёгочное отделение, с запертой в нём полусотней страдальцев – «гоблинов», «мультиков» и «хроников», - напоминало музыкальную шкатулку. И мы в ней, как детали этого странного механизма, - вращались, ходили взад-вперёд, задевая друг друга телами и соприкасаясь душами, издавая при этом звуки – каждый на свой лад.
Постоянный шум и присутствие рядом других людей становилось особенно тягостным в те часы, когда нас запирали в отделении: во время обхода, на «тихий час» и после отбоя. Особенно трудно бывало вечерами.
Вечером жизнь в третьем лёгочном начинала кипеть и бурлить с особой силой. Как только решётка запиралась на замок, и дежурный врач совершал свой вечерний обход – часто ограничиваясь лишь вопросом все ли на месте, заданным через решётку, - больные могли почувствовать «дух свободы». В отделении на ночь оставались только медсестра и санитарка, которые почти никогда не вмешивались во «внутренние дела» пациентов. Свободой этой наши постояльцы пользовались весьма прозаично: тут же из всех закромов доставались бутылки с самогоном, «чекушки», флаконы с настойкой боярышника. Иногда в ход шли вещи и более «крепкие» - анаша, димедрол, метадон.
Разговоры и смех становились всё громче, фразы – резче. И хорошо, если всё ограничивалось пустым трёпом или карточной игрой. Иногда на пустом месте вспыхивали конфликты, перепалки и драки. До серьезного членовредительства, впрочем, дело при мне ни разу не доходило.
В такие часы даже твоя койка-«нара» перестаёт быть личным пространством. Бывает, только устроишься на отдых – по направлению к тебе уже прибирается кто-то, кому нужно непременно выпить и поговорить «по душам» с твоим соседом. Без особых церемоний он садится на твою «нару», словно это – скамейка в парке. Возражать бесполезно!
А однажды, возвращаясь из уборной, - я обнаружил на своей койке старика Иваныча. Тот был уже пьян до беспамятства и громко храпел.
Я попытался было растолкать его. Всё было тщетно! Тогда, переглянувшись с Андрюхой-морфинистом, мы молча взяли его за руки и за ноги и спустили на пол, в проход между койками. Там он и проспал до самого утра, время от времени ворочаясь и повторяя одно и то же: «Ой, б...ядь!».
И это еще хорошо, если никто из них тебя не замечает. Совсем скверно, - если чье-то пьяное любопытство вдруг обратится в сторону твоей личности! Тогда на тебя вмиг обрушивается поток самых бестактных вопросов, подначек, нотаций и нравоучений, на которые ты вынужден как-то реагировать.
На утро, когда большая часть соседей протрезвеет и станет вновь вполне нормальными ребятами, - они станут извиняться. Но то будет утром!..
В общем, если где и существует ад для интроверта – то третье лёгочное – точно его филиал!
Спустя несколько недель от своего водворения в «тринадцатый район», я все еще дичился большей части местного населения и ни с кем близко не сошёлся. Единственным моим близким другом в этих стенах оставалась Таня, а в последнее время ещё и новенькая – Наташа. Я не упускал возможности поговорить с ними, как только это было уместно. Это, конечно же, не могло остаться незамеченным мужской частью постояльцев, и тут же послужило поводом для косых взглядов и подначек.
- Эй, студент! А тебе не многовато ли – сразу две бабы? – Подшучивал надо мной задорный морфинист Андрюха.
- Завидуй молча! – Отшучивался я в ответ.
А однажды кто-то даже всерьез поинтересовался, кто из них – моя «невеста».
Ну, а что им оставалось ещё думать? Конечно! Зачем же ещё молодому юноше всё время крутиться вокруг девиц? Должно быть, я выглядел в то время максимально странно. И это, само собой, давало ещё больше поводов донимать меня по вечерам непрошенными советами и лекциями на тему: «как правильно общаться с женщинами».
Сложно сказать, как долго я бы ещё смог выдерживать непрерывное нахождение внутри «музыкальной шкатулки». Мне ужасно хотелось побыть в тишине! В одиночестве, или в компании одного-двух спокойных человек.
Спасение пришло с неожиданной стороны.
Однажды вечером меня окликнула с поста Галина Фёдоровна.
- Виталик, подойди, пожалуйста. У меня к тебе важное дело.
Я подошёл ближе.
- Конечно, Галина Фёдоровна! А что за дело?
- Идём со мной! Хочу познакомить тебя с очень хорошей девушкой!
Галина Фёдоровна хитро улыбнулась одними глазами. Точнее, наверное, не только глазами. Но губы её были скрыты под респиратором.
- Интригующее начало! Ну, пойдёмте!..
Мы прошли в манипуляционный кабинет. Там уже сидела на кушетке Таня.
Медсестра стала представлять нас друг другу.
- Вот, познакомьтесь! Виталик, это – Таня! Таня, это – Виталик! 
Мы с Таней рассмеялись.
- Да мы давно знакомы, Галина Фёдоровна! Ещё во втором лёгочном вместе лечились! – Объяснил я.
- Да?.. Тогда – вообще здорово! Вы же оба – медики, верно?
Я согласно кивнул головой. Галина Фёдоровна радостно потёрла ладошки.
- Вот и славно! Тогда – будете моими помощниками! Тань, ты уже знаешь, что нужно делать. Объяснишь всё напарнику, ладно?
Таня кивнула.
- Конечно, Галина Фёдоровна!

Наша задача была весьма проста. Галина Фёдоровна принесла нам ящик с медикаментами и журналы, в которых отмечались все выданные больным дозы препаратов. Нам нужно было разложить по ячейкам дневную дозу лекарств для каждого больного и отметить это в журнале. А ещё – развести и набрать в шприцы несколько десятков флаконов канамицина, чтобы утром манипуляционная сестра не тратила на это время.
- Я тогда пойду. А вы – закройте дверь на ключ, чтобы никто не мешал. Если что – я постучу три раза. – Сказала Галина Фёдоровна и удалилась.

В манипуляционном кабинете было необычно тихо и уютно. Мы с Таней быстро распределили работу: я листал журнал, говорил Тане фамилию больного, препараты и дозировку. Она заполняла ячейку соответствующим количеством таблеток, после чего я ставил отметку.
Мы не спешили. Говорили обо всём, что приходило в голову. О жизни до болезни, о своих страхах и переживаниях. Мечтали о том, что будем делать, когда выйдем отсюда.
И мне казалось, что во всём диспансере нет более спокойного и уютного места, чем этот кабинет!
Закончив с таблетками, мы принялись за канамицин.
- Давай ты будешь колпачки открывать на флаконах, а я – разводить и набирать в шприц. – Предложил я Тане.
Так мы «убили» еще не менее часа.
- Ты ещё спать не хочешь? – Спросил я.
- Нет, пока не очень.
- Тогда посидим ещё немного, если не возражаешь? Не хочется в палату возвращаться просто...
Таня засмеялась.
- Что, мужики «фестивалят»?
- Угу. Что-то типа того!.. Хочется побыть в тишине.
- Конечно! Давай посидим, пока Фёдоровна не постучится.

Было уже за полночь, когда в дверь тихонько трижды постучали.
- Ох, какие вы молодцы! Всё-всё сделали! – Задорно сказала медсестра.
В коридоре было уже тихо. Мы подошли к сестринскому посту. Я пожелал Тане спокойной ночи и поблагодарил за приятный вечер.
В палате уже все спали. В потёмках я добрался до своей койки и вскоре крепко уснул.

Продолжение: http://proza.ru/2026/05/17/1392