Беседы с Платоном. Глава II. Тени и Свет

В Академии дни тянулись медленно, как мёд, но каждый из них был наполнен таким смыслом, что к вечеру Аристион чувствовал себя так, будто прожил месяц. Он привык к распорядку: утром — лекция Платона в тени платанов, потом прогулка по роще с беседами, затем обед из лепёшек, оливок и воды, снова споры до самого заката.

Платон не делил учеников на богатых и бедных, на знатных и безродных. Здесь сидели бок о бок сыновья афинских стратегов и дети ремесленников, как Аристион. Их объединяло одно — жажда истины. Иногда приходили и чужеземцы: из Сиракуз, из Фив, даже из далёкой Скифии. Говорили на разных диалектах, спорили до хрипоты, но расходились с уважением друг к другу.

— Мудрость, — говорил Платон, — не имеет родины. Она живёт там, где есть свобода мыслить и говорить.

Однажды, когда Аристион уже начал привыкать к мысли, что Академия — это весь его мир, Платон объявил, что они пойдут в гости.

— Сегодня вечером мы посетим дом Агатарха, — сказал он. — Ты пойдёшь со мной, Аристион. Тебе пора видеть не только тени идей, но и тех, кто создаёт прекрасное.

— Агатарх? — переспросил Аристион. — Это не тот ли великий художник, который расписал портик для самого Перикла?

— Тот самый, — кивнул Платон. — Ему уже за восемьдесят, но он всё ещё работает. Говорят, недавно закончил фреску для храма Гефеста. К тому же у него сегодня будет Мнесикл — архитектор, который строил Пропилеи, и Каллистрат — поэт, чьи трагедии ставили на Дионисиях. Мы будем рассуждать о прекрасном. Это полезнее, чем перечитывать мои диалоги.

Аристион обрадовался и испугался одновременно. Встреча с живыми творцами казалась ему непомерной честью. Он переоделся в чистый хитон, пригладил волосы и весь день не мог найти себе места.

Дом Агатарха находился недалеко от Агоры, в квартале, где селились художники и скульпторы. Стены его мастерской были покрыты незаконченными фресками: боги в колесницах, герои, сражающиеся с чудовищами, морские волны, в которых тонули персидские корабли. В воздухе пахло красками — охрой, киноварью, уксусом, который добавляли, чтобы пигмент ложился ровнее.

Хозяин встретил гостей на пороге. Агатарх был сухоньким, согбенным стариком, но его глаза — живые, чёрные, быстрые — выдавали в нём молодую, неуёмную душу.

— Платон! — воскликнул он, пожимая философу руку. — Ты привёл нового ученика?

— Да. Это Аристион, сын гончара из Керамика. Он ещё не знает, что такое прекрасное, но хочет узнать.

— Хорошее начало, — усмехнулся Агатарх и подмигнул Аристиону. — Пойдёмте, все уже в триклинии.

За столом, возлежа на мягких подушках, уже расположились гости. Аристион узнал Мнесикла по рассказам — тот был высок, сутул, с огромным лысым черепом и густой седой бородой. Рядом с ним сидел Каллистрат, поэт с длинными, крашенными хной волосами, в пёстром гиматии, достойном самого Диониса.

— А где Пракситель? — спросил Платон, оглядываясь.

— Он задерживается, — ответил Агатарх. — Работает. Ты знаешь его: не может оторваться от камня, пока не почувствует, что статуя начинает дышать.

— Слышал, он ваяет Афродиту для книдян? — подал голос Каллистрат.

— Слышал и ты, — усмехнулся Мнесикл. — Скоро все только о ней и будут говорить. Говорят, модель — девушка невероятной красоты. И очень смелая, раз согласилась позировать обнажённой.

— Какая девушка? — спросил Аристион, сам не зная почему, но почувствовав неясное волнение.

— Рабыня, — ответил Агатарх. — Принадлежит богатому купцу из Пирея, который выкупил её на Самосе и теперь содержит как драгоценную вазу. Её имя... не помню. Кажется, Лика. Да, Лика. Он привёл её в мастерскую по просьбе Праксителя. Сказал: «Пусть творит, мне всё равно, чем ты там занимаешься, лишь бы Афродита получилась лучше, чем у всех».

Аристион хотел спросить ещё, но не решился. Разговор перешёл на другие темы. Каллистрат читал отрывок из новой трагедии, где хор сетовал на быстротечность жизни, Мнесикл жаловался, что его проект театра не утверждает совет, а Платон молчал и только иногда кивал, попивая вино, разбавленное водой.

Когда стемнело и зажгли светильники, в мастерскую вошёл Пракситель. Он был молод — лет тридцати пяти, — с тонкими, нервными пальцами и взглядом человека, который видел больше, чем обычные глаза могут вместить. На нём был запачканный мраморной пылью хитон, а на сандалиях белел гипсовый налёт.

— Простите, что опоздал, — сказал он, кланяясь гостям. — Не мог остановиться.

— Покажешь, что получилось? — спросил Платон.

— Если вы не против, — кивнул Пракситель и повёл всех в мастерскую.

Мастерская была огромной — с высоким потолком, через который днём проникал свет, а сейчас светили масляные лампы, расставленные вокруг постамента. Посредине, под тонкой тканью, угадывались очертания женской фигуры.

— Я ещё не закончил, — предупредил скульптор и сдёрнул покрывало.

Аристион ахнул. Он никогда не видел ничего подобного. Даже в храмах, даже на лучших статуях, которые можно было увидеть на агоре. Это была не просто Афродита. Это была сама красота, воплощённая в камне. Нежные изгибы бёдер, высокая грудь, чуть запрокинутая голова — богиня, вышедшая из пены морской, ещё не стряхнувшая с себя последние капли воды. И в этом лице, в этом взгляде, обращённом куда-то вдаль, была такая сила, что Аристион перестал дышать.

— Божественно, — прошептал Каллистрат.

— Только не говори это богу, — усмехнулся Платон. — А то он приревнует и потребует сделать статую ещё лучше.

Практикель смотрел на свою работу с любовью и тревогой.

— Я боюсь, — сказал он, — что никто не поймёт. Слишком она... откровенна для храма. Слишком живая.

— Живое и есть божественное, — заметил Платон. — Не путай с лживым подобием.

В этот момент Аристион заметил, что в углу мастерской стоит девушка. Она была закутана в грубый плащ, но из-под капюшона виднелись рыжеватые волосы и бледное, очень красивое лицо. Та же самая девушка, что служила моделью для статуи. Он узнал её по очертаниям фигуры — совершенным, как у богини. Но сейчас на ней была одежда, и она смотрела не на гостей, а на статую, и в её взгляде читались усталость и... что-то ещё, что Аристион не мог определить.

— Это Лика, — сказал Пракситель, заметив, куда смотрит юноша. — Она уже уходит, я отпустил её до завтра. Но ты, кажется, не отрываешь от неё глаз.

Аристион покраснел. Ему стало стыдно. Он смотрел на статую — и видел живую девушку. Он смотрел на девушку — и видел статую. Грань исчезла.

— Не бойся, — тихо сказал Платон. — Восхищение красотой — это первая ступень к знанию.

После трапезы Аристион догнал Лику уже у выхода из мастерской. Она шла быстро, не оглядываясь, кутаясь в плащ, хотя ночь была тёплой.

— Позволь проводить тебя, — сказал он, замирая от собственной смелости.

Девушка остановилась, посмотрела на него с удивлением. Вблизи её лицо было ещё прекраснее: правильные черты, большие глаза — в полумраке они казались почти чёрными, — полные губы, сложенные в полуулыбку, которая могла означать что угодно: и насмешку, и жалость, и любопытство.

— Зачем? — спросила она.

— На улицах сейчас темно, — нашёлся Аристион. — И я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Со мной и так всё случилось, — ответила она и пошла вперёд, но медленнее, давая ему возможность идти рядом.

Они свернули в переулок, где пахло мочой и увядшими цветами. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок.

— Ты из какой семьи? — спросил Аристион, пытаясь начать разговор.

— Я рабыня, — ответила Лика. — У меня нет семьи. Только хозяин.

— Кто он?

— Дряхлый старик из Пирея, который скупает красивых девушек, чтобы любоваться ими. Я уже пятая. Говорят, первая умерла от тоски, вторая убежала и утонула в море, третью он продал в другой город, четвёртая, говорят, жива, но никто её не видел. А я... я позирую Праксителю. Он обещал, что после статуи, может быть, заступится за меня, выкупит.

— Ты хочешь, чтобы он тебя выкупил?

— Я хочу, чтобы меня не били, не запирали, не заставляли стоять голой перед незнакомцами, которые смотрят на меня как на вещь, — её голос дрогнул. — Но это слишком много для рабыни, правда?

Аристион молчал. Он не знал, что сказать. В его мире, в Академии, говорили об идеях, о добродетели, о бессмертии души. Но никто не говорил о том, как живут рабы, как они страдают и умирают, не оставляя следа.

— Я хочу выкупить тебя, — вдруг сказал он.

Девушка рассмеялась. Грустно, безрадостно.

— Чем? Глиной?

— Я буду работать, — упрямо сказал Аристион. — Я могу продать свои вещи, если понадобится.

— Хватит, — она положила руку ему на плечо. — Ты хороший. И очень глупый. Иди домой, философ. И забудь, что видел меня.

Она повернулась и скрылась за дверью какого-то дома, который Аристион принял за её жилище.

Остаток ночи он не спал. Лежал на своей циновке, смотрел в потолок и думал о Лике, о статуе, о Платоне, о том, что истина бывает не только прекрасной, но и невыносимо мучительной.

На следующий день он пришёл в Академию с синяками под глазами. Платон спросил, что случилось.

— Я встретил красоту, — ответил Аристион. — И она разбила меня.

Платон усмехнулся.

— Это начало. Не бойся. То, что тебя разбило, скоро начнёт собирать заново.

Он положил руку на плечо ученика, и они вместе пошли по роще, где уже начинали собираться другие.

Но мысль о Лике не покидала Аристиона ни на минуту. Он знал, что должен что-то сделать. Или погибнуть от этой душевной боли, от этого странного, незнакомого чувства, которое оказалось сильнее всех истин, когда-либо слышанных в Академии.

А Солнце поднималось выше, золотя оливковые ветви, и в Афинах начинался новый день — такой же, как вчерашний, и такой же, как все, что будут после. Но для Аристиона он уже никогда не будет прежним.