Делиться, а не делить

— При-при-пришёл! При-при-пришёл! — всполошились зяблики и синицы.
— При-ш-ш-шёл! - зашелестели листьями деревья.
— Фсегда фот так приходит, — профырчал ёжик, — и фолшебные палочки с шёрсткой на кончиках приносит.
— И волшебные тюу-тюу-тюубики, — пропел соловей.
Вся природа замерла в ожидании, на кого же сегодня обратит внимание этот странный маленький человек, который, как и вчера, и в прежние дни, входил сейчас по сень деревьев, распахнув голубые глаза и светясь улыбкой, лучи от которой волшебным образом разбегались по всему вокруг, озаряя всё тихим, тёплым светом. И казалось, что от его внимательного, влюблённого во всё взгляда не ускользает ничего — он вбирал в себя каждую травинку, каждый листочек, каждое птичье пёрышко, каждую ежовую иголочку и беличий коготок.
— Чив-чив-чиво это вы тут все собрались? — села на ветку рядом с зябликами зарянка.
— Ш-ш-ш, — зашуршали на неё первые опавшие сентябрьские листья.
— Садись и жди, — протараторила ей белочка, сама только недавно присоединившаяся к пёстрой компании.
— А чив-чив-чего ждать-то? — не поняла зарянка.
Тут уж вся природа защебетала, зашелестела, зашуршала, зафырчала на неё.
Между тем художник продолжал разглядывать всех собравшихся и тех, кто был здесь всегда.
— Как же вас сегодня много! — удивлённо воскликнул он, — Неужели все позировать пришли?
В ответ природа зашумела на разные голоса.
— Значит, угадал, — рассмеялся мальчик, — придётся мне сегодня запомнить на бумаге вас всех.
 Он всегда так говорил: «запомнить на бумаге».
— Не хочу никого забыть, — продолжал мальчик, разглядывая деревья, зверюшек и птиц. — Ведь завтра вы будете другими, а через пару месяцев совсем другими. Я и сам через пару месяцев надену совсем другую одежду. А вы, деревья, станете яркими, броскими, не такими как сейчас спокойно зелёными. Вы, зяблики, зарянки и соловьи покинете меня аж до следующей весны, да и вы, ёжики спрячетесь от холода на тот же срок. А вы, белочки, смените свои рыжие комбинезоны на дымчатые шубки.
— Ферно говоришь, — профырчал ёж.
— Точно точно точно! — затараторили белки.
— При-при-привосходно сказано! — прощебетали птички.
— Запомни нас тюутелька в тюутельку, — пропел соловей.
— Ну что ж, — мальчик поставил на траву мольберт, закрепил на нём лист акварельной бумаги, разложил палитру, тюбики и кисточки, — постараюсь запомнить вас тютелька в тютельку. Только уговор — сидеть смирно. Будем делать небольшие перерывы, чтобы размяться и подкрепиться — я вам всем  гостинцы принёс.
Все пришедшие на позирование замерли. Можно было подумать, что случилось чудо и остановилось всякое движение в природе. Казалось, даже ветер стих, чтобы дать листьям замереть в одном положении.
И началась работа...
И мальчик принялся запоминать, взмахивая своей волшебной палочкой с шёрсткой на кончике, повторяя на белом листе бумаги уникальную картину, которую мир создал для него в тот день, час и миг. 
Прошло несколько часов кропотливой работы, было сделано три перерыва, и в каждом по перекусу.
Когда юный художник нанёс последний мазок, он взглянул на собравшихся и сказал:
— До сих пор я вам только показывал картины и уносил их с собой. А эту картину я хочу вам подарить. Я хочу оставить её вам... — мальчик огляделся — да хоть на том пеньке, — и он махнул рукой в сторону широкого пня, по форме походившего на кресло.
Мальчик подошёл к пеньку, водрузил на него своё творение и обернувшись, сказал:
— Она ваша.
И не успел он это произнести, как все птицы и звери сорвались со своих мест и, подлетев или подбежав к картине, начали отрывать когтями или клювами самые, как им казалось, красивые кусочки.
Мальчик был так ошарашен, что сел на траву, обхватив голову руками. Вмешиваться в происходящее было поздно — от картины в мгновение ока почти ничего не осталось. Но мальчик не заплакал. Он так и сидел, обхватив голову руками. А позировавшие постепенно возвращались на свои прежние места, держа в клювах и когтях свою добычу.
И вдруг все деревья, на которых снова сидели птицы и звери, застонали и зашелестели:
— А ш-ш-што же делать нам? У нас теперь нет картины.
 Все замерли, и парк утонул в тишине. Первым пришёл в себя ёж:
— Прости нас, маленький человек, и  вы, деревья, простите. Финоваты мы очень. Ты трудился фсё утро, а мы... И нет теперь картины ни у кого.
— Я на вас не в обиде, — сказал мальчик, — я сам так раньше делал, пока не понял, что есть на свете много такого, от чего нельзя оторвать себе кусочек, не лишив других радости. Оторвите себе лепесток от цветка, и если так сделает каждый,  чем вы будете любоваться? А оставьте его цвести, и расскажите другим о нём, и он принесёт многим радость своей красотой. 
Все позировавшие дружно опустили головы.
— Ага, — улыбнулся мальчик, — кажется, вы всё поняли.
— Тюу-тюу-тюут сложно не понять, — пропел соловей.
— При-при-признаёмся: мы погорячились, — прощебетали зяблики и синицы.
— Фторой раз это не пофторится, — профырчал ёж.
— Виноваты, виноваты, — протараторили белки.
— Хорошо, — мальчик серьёзно обвёл всех своими влюблёнными голубыми глазами, — я приду сюда завтра и нарисую новую картину. Она будет другой, потому что всё будет завтра другим. Но я очень постараюсь, чтобы и она была красивой.  И я снова поставлю её на пенёк, но на этот раз мы  будем вместе ею любоваться. И человек, и звери, и птицы, и деревья. И я вам обязательно её подарю, но только чтобы делиться, а не делить.