Диалоги с Платоном. Глава третья. Бочка и дорога

В Афинах редко встретишь человека, который добровольно отказался бы от дома, от горячей пищи и от мнения толпы. Но Диоген был именно таким. Он жил в большой глиняной пифосе — винной бочке, брошенной у храма Кибелы, питался тем, что подадут, и говорил такие вещи, от которых у знаменитых граждан сводило скулы. Платон уважал его. Говорил, что Диоген — это безумие, доведённое до гениальности, и что иногда стоит послушать сумасшедшего, чтобы понять, как глубоко заблуждаются мудрецы.

— Сегодня мы пойдём к нему, — объявил Платон после утренней лекции. — Ты должен увидеть человека, который ничего не имеет и ни о чём не жалеет.

— К Диогену? — переспросил Аристион, слышавший о чудаке только из пересудов на агоре. — Но говорят, он презирает всех, включая тебя.

— Верно, — усмехнулся Платон. — И меня — в первую очередь. Это не мешает нам время от времени беседовать. Он — скребок для моей души. Каждый раз, уходя от него, я чувствую себя чище. Но больно.

Они вышли из Академии и направились к храму. Диоген обычно располагался там, где светило солнце. В этот раз он сидел на корточках возле своей бочки и чистил чечевицу. На нём был один грязный хитон, борода свалялась, а из обуви осталась одна подошва на левой ноге. Увидев приближающихся, он не поднял головы.

— Платон, — сказал он, продолжая перебирать крупу. — Опять пришёл спорить о своих идеях? Тысячу раз говорил тебе: ты видишь тени, а называешь их лошадьми.

— Здравствуй, Диоген, — спокойно ответил Платон, садясь на камень напротив. — Я привёл ученика. Пусть послушает.

— Ученика? — Диоген поднял глаза и уставился на Аристиона. — И этот тоже хочет узнать, что такое добро? Парень, запомни: добро — это когда тебя не обманывают. А справедливость — когда бьют того, кто заслужил. Остальное — пустые слова.

— Вы говорите слишком просто, — осмелился возразить Аристион.

— А жизнь проста, — рявкнул Диоген. — Просто вы, философы, любите всё усложнять. Платон, скажи ему, какой смысл в твоих идеях? Лошадность, стулность, столность... Я вижу лошадь, я ем за столом, я сижу на стуле. Зачем мне знать, где там их природа?

— Затем, — мягко ответил Платон, — чтобы не ошибаться в выборе. Если ты знаешь, что такое настоящий стул, ты не сядешь на колченогий.

— Я сажусь на что попало, — фыркнул Диоген. — И не жалуюсь.

Платон вздохнул. Аристион заметил, что между этими двумя мужчинами нет вражды. Скорее — странное уважение, как между боксёрами, которые сражаются на ринге, а после жмут друг другу руки.

— Я хочу рассказать тебе, Аристион, — сказал Платон, поворачиваясь к ученику, — об одном человеке, которого Диоген, наверное, осуждает даже сильнее, чем меня. О Гиппократе.

— Это я слышал, — буркнул Диоген. — Врач. Тоже возомнил, что знает природу человека.

— Он знает не природу, а её проявления, — возразил Платон. — Гиппократ учит, что тело — это единое целое, что болезни возникают от нарушения гармонии и что врач должен не лечить отдельный орган, а восстанавливать равновесие. Я спросил его однажды: «Что ты можешь сказать о душе?» Он ответил: «Душа — это то, что остаётся, когда тело здорово». Мне понравился этот ответ.

— Глупости, — отрезал Диоген. — Душа — это то, что заставляет меня сидеть в этой бочке, когда мог бы жить во дворце. А тело — это просто тюрьма. Ты, Платон, и сам это знаешь. Ты же учишь, что душа бессмертна и что она лишь временно заключена в тело.

— Учу, — кивнул Платон. — Но из этого не следует, что телом можно пренебрегать. Гиппократ этого не делает. Его метод — заботиться о теле, чтобы душа могла свободно мыслить. Я ценю в нём это.

Диоген сплюнул.

— Слишком много уважения, Платон. Скоро ты начнёшь уважать и Анаксагора, который утверждал, что Солнце — это раскалённый камень. А между тем я сижу на солнце и греюсь. И мне всё равно, камень это или бог.

Аристион задумался. Он слышал о Гиппократе, но никогда не встречал его. Говорили, что он учит врачебному искусству на Косе и к нему едут ученики со всего мира. «Возможно, — подумал Аристион, — если бы я умел врачевать, я мог бы заработать на выкуп Лики». Но он сразу отогнал эту мысль. Он не был лекарем. Он был всего лишь учеником философа.

После встречи с Диогеном Платон и Аристион возвращались в Академию молча. Только у ворот философ сказал:

— Не принимай его слова близко к сердцу. Диоген нужен нам, чтобы мы не забывали: даже самая возвышенная идея должна быть проверена жизнью. Вопрос не в том, сколько вещей ты имеешь. Вопрос в том, умеешь ли ты быть свободным, когда вокруг всё рушится.

Аристион кивнул, но думал не о свободе. Он думал о Лике.

На следующее утро он поднялся затемно. Мать ещё спала, отец уже ушёл в мастерскую. Аристион накинул плащ, сунул за пояс пару оболов — всё, что у него было, — и отправился на рынок. Он знал, что рабыня из дома богатого купца каждое утро ходит за свежими фруктами и овощами. Ему рассказала об этом торговка зеленью, которой Лика всегда делала заказ.

Агора просыпалась рано. Ещё не было слышно привычного гомона, только торговцы раскладывали товар, переругивались, охали от тяжёлых ящиков. Аристион нашёл прилавок, где продавали дыни и виноград, и спрятался за колонной портика.

Он ждал долго. Солнце поднялось выше, стало жарко. И вот, наконец, он увидел её. Лика шла по мостовой, неся на плече лёгкую корзину. На ней было простое серое платье без пояса, волосы собраны в пучок, на ногах — стоптанные сандалии. Но даже в этом, даже не накрашенная, она казалась ему прекраснее всех статуй, которые он видел в мастерской Праксителя.

— Лика, — окликнул он, выходя из укрытия.

Девушка вздрогнула, чуть не выронив корзину.

— Ты? — в её голосе слышалось удивление и... что-то похожее на радость? Или ему только показалось? — Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — сказал Аристион, чувствуя, как глупо это звучит. — Я хочу помочь тебе нести корзину.

— Я привыкла сама.

— Пусть так. Но позволь мне пройти с тобой.

Она ничего не ответила, только пожала плечами и пошла дальше. Он — рядом. Они свернули в переулок, где ещё не было солнца, и Аристион снова почувствовал запах сырости и гнилых фруктов.

— Ты думал о том, что я тебе сказал? — спросила Лика.

— Думал, — ответил он. — И решил, что должен найти способ выкупить тебя.

— Брось, — она остановилась и посмотрела ему в глаза. — Мой хозяин не продаст меня. Я нужна ему для статуи. А после статуи... Пракситель, может быть, заступится. Но ты... чем ты можешь помочь?

— Я не знаю, — признался Аристион. — Но я буду искать.

Она на секунду замерла, потом едва заметно улыбнулась.

— Ты странный. Из всех, кто смотрел на меня голую, никто не предложил помочь. Только ты.

— А кто ещё смотрел? — спросил он, мучительно ревнуя.

— Хозяин, его гости, друзья Праксителя. Иногда заглядывают случайные люди. Для них я — мясо на рынке. А ты...

— А я?

— Ты стоишь здесь, на рассвете, и ждёшь меня, чтобы помочь донести корзину. Это трогательно. И глупо. Но трогательно.

Они дошли до дверей дома, где жила Лика. Это был не дом старика из Пирея — просто съёмная комната на окраине, где хозяин поселил её на время работы над статуей. Дорогая Афродита требовала, чтобы модель жила рядом с мастерской.

— До завтра, — сказала Лика, берясь за ручку двери.

— Я буду здесь, — пообещал Аристион.

И он был. Каждое утро, ни разу не пропустив, он встречал её у рынка. Они ходили вместе, разговаривали о пустяках, иногда смеялись. Аристион чувствовал, что влюбляется всё сильнее. Он пытался бороться с этим, напоминал себе о философии, об идеях, о бессмертии души. Но ночью он видел её лицо, и все идеи исчезали, оставалась только боль и сладкая надежда.

Однажды, после очередного такого утра, он не выдержал и прямо спросил Платона:

— Учитель, я хочу разбогатеть. Что мне делать?

Платон, возившийся с папирусным свитком, поднял голову.

— Почему тебя вдруг заинтересовало богатство?

— Я хочу выкупить одну девушку. Рабыню. Она прекрасна, и я не могу допустить, чтобы она всю жизнь служила чужому старику.

— Ах, вот оно что. — Платон отложил свиток и сел прямо на траву, приглашая Аристиона занять место рядом. — Ты влюбился.

— Я не знаю, что это. Может быть, влюбился. Но я не могу спать, я не могу есть, я не могу думать ни о чём, кроме неё.

— Это и есть любовь, — кивнул Платон. — Не та, о которой говорят на пирах, не та, что рождает детей. А та, что заставляет человека жертвовать собой. Ты хочешь разбогатеть не ради себя, а ради неё. Это уже не жадность, это... не знаю, как назвать.

— Я хочу работать. Но где мне взять столько денег, чтобы выкупить рабыню, которая принадлежит богатому купцу?

— Нигде, — честно ответил Платон. — Даже если ты продашь всё, что у тебя есть, и будешь работать до старости, ты не накопишь столько, сколько он заплатил за неё. Ты знаешь цену? Говорят, он отдал пять мин.

Аристион побледнел. Он не знал точной суммы, но понимал, что пять мин — это состояние. Он не мог заработать столько даже за десять лет.

— Значит, нет надежды? — спросил он с отчаянием.

— Есть. — Платон положил руку ему на плечо. — Я собираюсь в путешествие по южной Италии. Там живут пифагорейцы. Их община богата и уважаема. Я хочу изучить их учение, может быть, привезти что-то полезное для Академии. Мне нужен помощник, который будет записывать, считать, носить свитки. Ты можешь поехать со мной. Я не могу платить тебе много, но кое-что отложу. Кроме того, в Италии есть торговые города — Тарент, Кротон, Сибарис. Там можно найти работу, выгодно продать знания. Может быть, за несколько лет ты соберёшь нужную сумму.

— Несколько лет! — воскликнул Аристион. — А она? А что будет с ней?

— Статуя, как я слышал, будет закончена через месяц. После этого девушка вернётся в дом хозяина. Дальше... кто знает. Старик может продать её, если ему наскучат другие развлечения. Или оставить при себе. Но если ты вернёшься с деньгами, ты сможешь её выкупить. Если, конечно, она захочет.

— Почему она может не захотеть?

— Потому что через месяц, через год она может уже любить другого, — вздохнул Платон. — Или просто не помнить тебя. Но это её право. Ты должен подумать о том, готов ли ты рискнуть.

Аристион замолчал. Он смотрел на плывущие облака, на оливковые ветви, которые качал лёгкий ветер. В его голове мелькали тысячи мыслей. Потом он поднял голову и твёрдо сказал:

— Я поеду с вами, учитель.

— Хорошо, — кивнул Платон. — Мы отплываем через три дня. У тебя есть время попрощаться.

— С кем? — грустно усмехнулся Аристион.

— С тем, кого ты любишь.

На закате Аристион снова пошёл на рынок. Он знал, что Лика обычно проходит там в это время, возвращаясь от портного, которому хозяин заказал для неё новый хитон. Он дождался её, подошёл.

— Лика, я уезжаю.

— Куда?

— В Италию. С Платоном. Я хочу заработать денег, чтобы выкупить тебя.

Она долго смотрела на него, потом отвернулась. Аристион не видел её лица.

— Ты глупец, — сказала она наконец.

— Возможно. Но я вернусь.

— А если я не дождусь?

— Я всё равно вернусь. Хотя бы для того, чтобы увидеть тебя.

Она повернулась к нему. В глазах блестели слёзы.

— Иди, — прошептала она. — Иди. И возвращайся. А я... я буду ждать.

Она быстро поцеловала его в щёку и убежала в дом. Аристион остался один в сумерках, чувствуя, как горит её поцелуй на его коже. Он знал, что теперь у него есть цель. И ради этой цели он готов был пройти всю Италию, все моря, все земли — лишь бы вернуться к ней. И вернуться не с пустыми руками.

На следующий день Платон начал готовиться к отплытию. Аристион помогал ему собирать свитки, восковые таблички, дорожную утварь. А на душе у него было светло и тревожно одновременно, как перед первым шагом в неизвестность.