Беседы с Платоном. Глава четвёртая. Южный ветер

Глава четвёртая. Южный ветер
Корабль отчалил на рассвете. Ветер был попутный, и кормчий, старый финикиец с татуировкой трезубца на запястье, обещал через два дня быть у берегов Италии. Платон сидел на корме, закутавшись в тёплый гиматий, и читал свиток, который прихватил с собой — кажется, «О природе» Эмпедокла. Аристион стоял у борта, глядел на удаляющиеся берега Аттики и думал о Лике.

— Ты скучаешь? — спросил Платон, не поднимая глаз от свитка.

— Скучаю, — признался Аристион. — Мне кажется, я оставил там часть себя.

— Это и есть любовь, — сказал философ. — Ты уже не принадлежишь себе. Твоя душа разделена. Но не бойся: когда мы вернёмся, она соединится снова, если, конечно, твоя возлюбленная сохранит верность.

— А если нет?

— Тогда ты станешь свободным. Но свобода, добытая через страдание, иногда стоит дороже, чем счастье, полученное без борьбы.

Аристион промолчал. Ему не хотелось думать о свободе. Ему хотелось думать о ней.

В пути они почти не разговаривали. Аристион помогал матросам — тянул канаты, чистил палубу, носил воду. Платон наблюдал за ним с одобрительной улыбкой.

— Ты не похож на других учеников, — заметил он однажды. — Они считают физический труд унизительным.

— Мой отец — гончар, — ответил Аристион. — Я с детства привык работать руками. И потом, Диоген сказал, что философ должен проверять свои идеи на деле.

— Диоген — грубиян, но в этом он прав. Иди и продолжай.

На третий день показались берега Италии. Корабль вошёл в гавань Тарента — города, основанного спартанцами, богатого и гордого. На причале их встретил высокий седой человек в белом хитоне — пифагореец по имени Аристей.

— Платон, — сказал он, обнимая философа, — мы давно ждали тебя. Учитель слышал о твоих трудах и хочет встретиться с тобой.

— Я тоже хочу встретиться с ним, — ответил Платон. — Это мой ученик, Аристион. Он будет записывать наши беседы.

— Добро пожаловать, — Аристей кивнул юноше. — Надеюсь, ты не боишься молчания.

— Почему я должен бояться молчания? — спросил Аристион.

— Потому что пифагорейцы много молчат. Мы верим, что прежде чем говорить, нужно научиться слушать.

Они поселились в небольшом доме, прилегающем к пифагорейской школе. Вокруг был сад с кипарисами и гранатовыми деревьями, журчал фонтан, и всё располагало к спокойствию. Но Аристион не мог успокоиться. Каждую ночь он просыпался от того, что ему снилась Лика — её лицо, её голос, запах её волос. Он лежал, смотрел в потолок и считал дни до возвращения.

На следующий день состоялась первая беседа с главой пифагорейской общины, которого звали Телавг. Ему было за шестьдесят, но выглядел он на сорок — благодаря строгой диете и ежедневным упражнениям. Он носил длинную бороду, которую никогда не стриг, и всегда ходил босиком, даже по каменным плитам.

— Платон, — начал Телавг, — я слышал, ты учишь, что душа бессмертна и переселяется из тела в тело. В этом мы согласны. Но ты утверждаешь, что идеи существуют отдельно от вещей, в каком-то особом мире. Это вызывает у меня сомнения.

— Какие? — спросил Платон.

— Пифагор учил, что число — это начало всех вещей. Число неотделимо от вещей, но оно и есть их сущность. Не существует «трёхности» отдельно от трёх предметов. Три — это идея, которая проявляется везде, где есть три камня, три человека, три дня. Зачем выдумывать отдельный мир?

— Потому что без этого мира, — возразил Платон, — мы не можем объяснить, почему вещи стремятся к совершенству. Всякий круг, нарисованный на песке, не идеален. Но мы знаем, что такое идеальный круг. Откуда мы это знаем? Только из памяти о настоящем круге, который видели наши души до того, как вселились в тела.

Телавг задумался. Аристион старательно записывал каждое слово на восковой табличке, хотя его мысли были далеко.

Спор продолжался несколько дней. Пифагорейцы приводили свои аргументы, Платон — свои. Они говорили о музыке сфер, о гармонии чисел, о том, что вселенная устроена по законам пропорции. Аристион слушал, но часто ловил себя на том, что думает не о числах, а о другом: как там Лика? Не обижает ли её старик? Не заставили ли её позировать ещё кому-то?

Однажды, когда Платон и Телавг обсуждали бессмертие души, Аристион не выдержал:

— Учитель, можно задать вопрос?

— Задавай, — разрешил Платон.

— Если душа бессмертна и живёт много жизней, то как она сохраняет любовь? То есть, если я люблю кого-то в этой жизни, узнаю ли я её в следующей?

Пифагорейцы переглянулись. Телавг улыбнулся.

— Юноша влюблён, — сказал он. — Это хорошо. Любовь — одно из доказательств бессмертия. Ведь если бы душа умирала вместе с телом, зачем ей было бы так сильно стремиться к другому? Мы считаем, что любовь — это воспоминание о небесной гармонии, которую душа знала до рождения.

— Но что, если любовь не взаимна? — спросил Аристион. — Что, если я страдаю?

— Тогда это очищение, — ответил Телавг. — Страдание от любви делает душу мудрее.

Аристиону не понравился этот ответ. Он не хотел быть мудрее. Он хотел быть счастливым. Но спорить не стал.

Через неделю Платон решил посетить соседний город — Кротон, где когда-то жил сам Пифагор. Дорога шла через горы, и они наняли проводника — молодого пастуха, который знал все тропы.

Путешествие оказалось опасным. На второй день на них напали разбойники. Аристион, который никогда не держал в руках меча, схватил дубину и бросился защищать Платона. Он ударил одного из бандитов по голове, тот упал, остальные, увидев решимость юноши, отступили.

— Ты рисковал, — сказал Платон, когда опасность миновала. — Ты мог погибнуть.

— Я не мог допустить, чтобы с вами что-то случилось, — ответил Аристион, тяжело дыша. — А ещё — я не хочу умереть, не увидев Лику.

Платон ничего не сказал, но по его глазам было видно, что он гордится учеником.

В Кротоне их встретили последователи Пифагора, более строгие, чем в Таренте. Они требовали соблюдать обет молчания в течение первых пяти лет обучения, питались только овощами и хлебом и верили, что бобовые есть нельзя, потому что они содержат души умерших.

— Это суеверие, — заметил Платон, когда вечером они сидели в отведённой им комнате. — Пифагор был великим мыслителем, но его ученики часто зацикливаются на форме, забывая о содержании.

— Как я? — спросил Аристион.

— В каком смысле?

— Я зациклен на Лике. Я думаю только о ней. Я не могу думать о числах и о гармонии.

— Это нормально, — улыбнулся Платон. — Ты молод. Твоя душа нашла то, что ей дорого. Но не дай любви ослепить тебя. Помни: ты можешь служить ей лучше, если будешь мудрым.

Аристион кивнул, но в душе не был согласен. Он чувствовал, что мудрость и любовь — это разные вещи. И что иногда любовь важнее.

В Кротоне они пробыли ещё две недели. Аристион помогал Платону записывать беседы с пифагорейцами, учился играть на лире — это считалось обязательным для тех, кто хочет познать гармонию, — и каждую свободную минуту смотрел на море, за которым осталась Лика.

Однажды, сидя на берегу, он вырезал на камне её имя и заплакал. Платон нашёл его в слезах и не стал утешать. Он просто сел рядом и заговорил о далёких звёздах, о том, что все они подчиняются одним и тем же законам, и что любовь — тоже закон, может быть, самый главный.

— Я не хочу законов, — всхлипнул Аристион. — Я хочу её.

— Ты получишь её, — пообещал Платон. — Если будешь терпелив.

— А сколько мне ждать?

— Столько, сколько потребуется. Но не забывай: пока мы в Италии, мы должны учиться. Это твой долг перед будущим.

Аристион вытер слёзы и взял себя в руки. Он решил, что будет учиться так, как не учился никогда. Ради неё. Ради того, чтобы вернуться и быть достойным.

В последний день перед отъездом Платон устроил большой диспут с пифагорейцами на тему «Что такое счастье?». Аристион выступал в защиту тезиса, что счастье — это любовь, и даже привёл пример из своей жизни, чем вызвал бурную дискуссию. Пифагорейцы доказывали, что счастье — это гармония души, достигаемая через познание чисел и воздержание от страстей. Аристион спорил с ними так жарко, что его голос охрип.

— Ты убедил их? — спросил Платон после, когда они укладывали вещи.

— Нет, — признался Аристион. — Но я убедил себя.

— Этого достаточно, — улыбнулся философ. — Мы возвращаемся.

Корабль отчалил на рассвете. Аристион стоял на носу и смотрел на запад, туда, где осталась Италия, а потом повернулся к востоку, где его ждала Греция. Ветер наполнял паруса, и кормчий обещал благополучный переход.

— Скоро мы увидим Афины, — сказал Платон.

— А я увижу её, — ответил Аристион.

И в его сердце зажглась надежда — такая же сильная, как свет маяка в ночной темноте.